Не корит она судьбу

Приближается непреходящий праздник, как для россиян, так и для народов других стран, - День Победы в Великой Отечественной войне. Все меньше остается участников и ветеранов ее. Все труднее найти того, чья память хранит события страшных лет. В отделе кадров «Прометея» мне дали адрес Пелагеи Егоровны Рыжовой. Когда я посмотрела на ее год рождения, 1920, то невольно спросила: «А сможет ли она рассказать?». 
«Сможет, сможет. Она хорошо говорит».

Пелагея Егоровна РыжоваИ вот я сижу на диване в небольшой уютной комнатке ветеранского общежития. Рядом Пелагея Егоровна. На вид 90 лет ей не дашь. Видит и слышит хорошо, речь плавная. Иногда только замолкает на какое-то время, видимо представляет мысленно те события, о которых говорит.

- Родилась я 8 октября 1920 года в деревне. После окончания первого класса папа перевез семью в Бежецк. Училась в школе на Новоконюшенной улице (ныне Школьная). Окончила 7 классов. Поступила работать в ГАРО табельщицей во 2-й сборочный цех. Родители работали на этом же заводе. Сестра отца жила в Ленинграде. Захотелось поехать туда. Устроилась на фабрику «Волокно» сначала на разборку хлопка, потом стала помощником мастера. Вышла замуж. Вскоре муж взяли на фронт. Захватила год блокады. Родилась дочка и в 4-х месячном возрасте умерла. 3 апреля 42 года меня эвакуировали в Бежецк. Ехали Ладогой на открытых машинах. Застала бомбежка. Дорога была в воде с глубокими колеями. Наша машина успела проскочить, а ту, что за нами шла, прямым попаданием разнесло, и она ушла на дно озера. Когда Ладогу переехали, остановились в какой-то деревне. Ползком, потому что все истощали, и ноги нас не держали, добрались до железной печки и улеглись вокруг нее. Принесли горячее питание. Потом сухой паек дали в дорогу. Кто не сдержался и съел его, тут же и умер. Нельзя после блокадной голодухи много есть, надо было терпеть. Потом ехали в поезде. Сошли с теблешской женщиной около ГАРО. Я ее оставила вещи сторожить, а сама пошла домой за подмогой. Мы жили недалеко от бани, которая на Введенской улице находится. Ходьбы до него минут десять, а я шла два часа. С голоду сил нет - одни кости обтянутые кожей.
Окрепла немного и пошла работать в госпиталь на Красноармейской улице. Заболели легкие. Два месяца лежала в больнице, потом два с половиной в госпитале. А после выписки начмед не разрешила работать, велела полгода отдыхать и быть больше на воздухе. Выздоровела. Устроилась в другой госпиталь. Этот госпиталь стал уезжать, а я с ним не смогла поехать, потому что мама заболела, а папа к этому времени уже умер.
Уехала я со 190-м госпиталем в Елгаву - это в сорока километрах от Риги. Работала в Литве, в Восточной Пруссии, в Москве. В середине 50-х годов вернулась в Бежецк. Работала буфетчицей, продавцом в ларьке от железной дороги, в ремстройконторе, в промкомбинате, который сейчас называется «Прометей». Оттуда и на пенсию ушла.

Я попросила Пелагею Егоровну поподробней рассказать о блокадных днях - как питались, как жили, что делали.

- В фабричной столовой давали мизерный кусочек хлеба, дрожжевой суп, чтобы не опухали, или чечевичный, кашу тоже из чечевицы. За деньги, конечно, но все же какая-никакая еда. На чердаке дежурила с большими щипцами – зажигательные бомбы скидывала вниз, а там их тушили. Хлеб получали по карточкам, но за ним очередь с вечера занимали. Однажды хлеб везли на тележке, а она опрокинулась. Все налетели и по буханке вмиг расхватали. И я буханку за пазуху спрятала и в общежитие побежала. А нас шесть девчонок в комнате жило. Все просят: «Полина, дай кусочек». Ну, как не дашь. Я эту буханку и разделила... 
Ходила копать землю на пожарище за Финляндским вокзалом. Там находился разбомбленный крахмальный завод, и крахмал смешался с землей. Накопаю этой земли, принесу в общежитие и пеку оладышки. И это еда.
Как-то пошли вчетвером. Смотрим, дыра в заборе и народу нет – раннее утро, темно еще. Невдалеке человек стоит. Он нам: «Стой! Стрелять буду!». И выстрелил. Мне-то пуля только руку задела, сменщице моей прямо в сердце попала. Нас забрали в конторку. Требуют по сто рублей заплатить. Продержали почти весь день, а у меня уже дочка была грудная, ее кормить надо. Я за четверых заплатила, и ушли мы ни с чем. Пришли, встречает нас брат убитой, он в этом же общежитии жил, в ремесленном училище учился. Спрашивает: «Где Анька?». А мы и не знаем, как сказать ему. Все равно пришлось. Он пошел туда, ему только 75 рублей отдали. А карточки продовольственные и промтоварные и 800 рублей денег, которые у неё были, забрали.
А еще предатели были. Подавали немцам условные знаки. Как идет бомбежка, так всегда прямое попадание. Однажды лучи прожектора взяли в «крест» вражеский самолет. Сбивать не стали, заставили сесть. А еще до войны пропал один ленинградский летчик. Оказалось, это он есть. Он весь город знал – где что расположено.
Перед Победой Пелагея Егоровна работала в Елгаве в госпитале. В тот вечер она приготовила раненым на утро хлеб, масло, табак, разложила по палатам. Время позднее, устала. В общежитие не пошла. Развернула в коридоре носилки и легла. Вдруг - шум, крик, беготня. Ее с носилок свалили, и медсестра в слезах: «Победа! Победа, Поля!». Все плачут, смеются, ходячие раненые пляшут. Им дали «по сто грамм фронтовых», накрыли стол. Получился праздничный ужин. Вот так и встретила героиня моей зарисовки окончание войны в маленьком латвийском городке.

Источник: "Бежецкий вестник" № 16 от 30.04.2009г
фото из архива П.Е. Рыжовой