Гумилёв Лев Николаевич

Гумилёв Лев Николаевич

 Гумилёв Лев Николаевич

1912 - 15.06.1992

В этом году на Большой улице в Бежецке в День города при большом стечении народа, как раньше говорили, открыли тройной памятник: Николай Гумилёв, Анна Ахматова, Лев Николаевич Гумилёв. Памятник, надо сказать, замечательный и украсил бы любой столичный город. Скульптор - Андрей Ковальчук, который в этом же году был выдвинут на соискание Государственной премии России и поставил памятник великому Фёдору Ивановичу Тютчеву в Брянске - поэту в 2003 году исполнилось 200 лет со дня рождения. А под Брянском, в Овстуге, Тютчев родился.

Сразу скажу для читателя, который не знает ничего о Л.Н. Гумилёве или слышал только что-то, кто такой Лев Николаевич Гумилёв. Всё-таки большинство людей имеют смутное представление о нём. Имена его родителей со школы на слуху, а сын известен лишь в определённых кругах.

Так вот, Лев Николаевич Гумилёв - прежде всего выдающийся мыслитель. Он доктор исторических и географических наук. Мировую известность ему принесла разработанная им теория этногенеза. Его обобщающие труды «Этногенез и биосфера Земли» и «Древняя Русь и Великая Степь» привлекли внимание многих крупнейших учёных и мыслителей не только у нас в стране, но и во всём мире. В нашей стране у идей Гумилёва есть как страстные поклонники, последователи и ученики Льва Николаевича, так и яростные противники. Но к идеям этим мы ещё вернёмся.

Лев Николаевич Гумилёв родился не в Бежецке, он родился в Царском Селе (ныне это город Пушкин, в котором, кстати, есть небольшой музей другого нашего земляка -художника и великого педагога П. П. Чистякова). Но Бежецк он называл своей Отчизной, здесь он рос и воспитывался, приезжал сюда в юности. В одном из своих выступлений, это было в Москве в Центральном Доме литераторов в декабре 1986 года, выдающийся учёный и мыслитель Л.Н. Гумилёв сказал такие слова о Бежецке: «Место моего детства, которое я довольно хорошо помню, ибо с 6 до 20 лет жил там и постоянно его посещал, - оно не относится к числу красивых мест России. Это ополье, всхолмленная местность, глубокие овраги, в которых текут очень мелкие речки: Молога, которая была в своё время путём из варягов в хазары, сейчас около Бежецка совершенно затянулась илом, обмелела. Прекрасная речка Остречина, в которой мы все купались, - очень маленькая речка, была красива, покрыта кувшинками и белыми лилиями. Уже нет той берёзовой аллеи, по которой мы всегда гуляли с Александром Михайловичем Переслегиным, моим учителем, который объяснял мне философию... Так что же, собственно, хранить, спросите вы меня, и для чего хранить. Вот на этот вопрос я и отвечу. Дело в том, что некрасивых мест на Земле нет! Родной дом красив для всех. Я родился, правда, в Царском Селе, но Слепнёво и Бежецк - это моя Отчизна, если не Родина. Родина - Царское Село. Но Отчизна не менее дорога, чем Родина. Дело в том, что я этим воздухом дышал и воспитался, потому я его люблю. Но вы скажете, что это, в конце концов, ваше личное дело, а зачем он нужен нам? А потому что этот якобы скучный ландшафт, очень приятный и необременительный, эти луга, покрытые цветами, васильки во ржи, незабудки у водоёмов, жёлтые купальницы - они не красивые цветы, но они очень идут к этому ландшафту. Они незаметны, и они освобождают человеческую душу, которой человек говорит, они дают возможность того сосредоточения, которое необходимо для того, чтобы отвлечься на избранную тему... Вот поэтому дорога мне моя тверская, бежецкая (я не говорю - Отчина - она мне не принадлежала) - но мое отечество. Потому что именно там можно было переключиться на что угодно... Ничто не отвлекало. Все было привычно, и потому - прекрасно. Это - прямое влияние ландшафта...»

Речь шла о влиянии ландшафта на творческого человека, поэтому Гумилёв и взял примером бежецкую землю, родную для него.

Судьба Льва Николаевича складывалась следующим образом. Он рано потерял отца - Николай Степанович Гумилёв был расстрелян в 1921 году как «враг народа». Мать, Ахматова, по разным причинам не могла заниматься воспитанием сына, его воспитывали бабушка Анна Ивановна Гумилёва и сестра отца А.С. Сверчкова, которые жили сначала в Слепнёве, потом - в Бежецке на Рождественской (ныне Чудова) улице в доме № 68/14. Дом этот сохранился до наших дней.

Гумилёв учился в Первой бежецкой школе до 9-го класса. Среднее образование завершил в Ленинграде в 1930 году.

Лев Гумилёв после школы попробовал поступить в Педагогический институт, но не тут-то было. Сыну расстрелянного «врага народа» получить сразу высшее образование было нельзя. Сначала надо было поработать где-то. Он устраивается рабочим, потом коллектором в геологическую партию, потом работает санитаром на малярийной станции в Таджикистане. И потом уже поступает на исторический факультет Ленинградского университета.

Но окончить в срок университет Гумилёву не удаётся: всё время в те годы проходили всевозможные чистки советских рядов, постановлением комсомольской ячейки сын «врага народа» признан был «антисоветским человеком», недостойным обучаться в советском высшем учебном заведении. Тут же вскоре его и арестовали, «за папу», как говорил потом Лев Николаевич. Потом ещё будет арест «за маму», но это позже. Пока его арестовали на небольшой срок в качестве профилактики. Ему через год удалось восстановиться на истфаке и сдать экзамены за второй курс. Но ещё через год его уже взяли крепко - дали пять лет и посадили в знаменитые ленинградские Кресты.

Много горя хлебнёт ученый. Он будет заключённым на Беломорканале, будет переследствие и ему вместо объявленного уже расстрела дадут новый срок, будет заполярный Норильск... Освободили его в разгар войны в 1943 году. Он уходит добровольцем на фронт, служит в зенитной артиллерии, участвует во взятии Берлина.

После войны Лев Николаевич пытается наверстать упущенное время, он готовится и сдаёт экстерном все экзамены на истфаке, защищает диплом, поступает в аспирантуру Института востоковедения. В общем разогнался Лев Николаевич, только скорость набрал, а тут его на всём пару и остановили опять. В 1947 году в опалу попала его мать, было специальное постановление по ней, мол, не советский поэт, не туда зовёт. Её перестали печатать и всячески поносили в печати - и естественно по обычаям той системы отчислили из аспирантуры сына. Бред, конечно, но такое уж было время. К этому времени у Гумилёва уже готова была диссертация, но ему отказывают в постановке её на защиту. Более того, его опять арестовывают. И арестовывают только для того, чтобы сломать Ахматову.

Надо сказать, что властям не удалось в этой семье сломать никого. Николая Гумилёва расстреляли, но не сломали. Ахматову травили бесконечно, слежка за ней была почти ежедневная, были моменты, когда ей не давали нигде заработать на кусок хлеба. Но не сломали. Она всю жизнь писала то, что диктовало ей вдохновение. И если она писала мужественные стихи о Родине, то не потому, что этого хотели власти, а потому, что это было её искренним чувством.

Не сломали и Льва Николаевича. Он чувствовал в себе с детства глубокое призвание исследователя мировых исторических процессов - и не свернул на какую-нибудь лёгкую дорожку учёного-прихлебателя, каких было пруд пруди в советское время. Он оставался всегда честным учёным, хотя его идеи очень не нравились многим и многим функционерам.

Льва Николаевича отчислили из Института востоковедения Академии наук, он пошёл служить библиотекарем в сумасшедшем доме. Через два года ему всё-таки удалось защитить диссертацию, он стал кандидатом исторических наук. Вроде радость, но тут его и арестовывают - ноябрь 1949 года- и дают десять лет.

Неволя кончилась в мае 1956 года, кончилась полной реабилитацией.

Человек, близко знавший Гумилёва, его коллега, который даже вместе с Гумилёвым написал одну книгу, Александр Михайлович Панченко, размышляя о лагерях, в которых побывал Гумилёв, пишет: «Пятнадцать лет, притом лучших лет, Л.Н. Гумилёв был лишён того, что составляет насущный хлеб учёного, - книг по специальности. В тюрьме и лагере не навести простейшую справку, там даже энциклопедия Брокгауза и Эфрона недоступна (в «шарашках», конечно, книгами снабжали, однако Л.Н. Гумилёв в «шарашках» не бывал). Неволя вообще не совместима с прагматическим знанием, запоминанием и заучиванием. Как-то мы с Л.Н. Гумилёвым заговорили о «Графе Монте-Кристо». «Хороший роман, - сказал он, - только Эдмон не мог в замке Иф выучиться языкам, каким бы блестящим педагогом не был аббат Фарриа. Я в лагерях пытался учить языки — было от кого, — и всё без толку. А те, которыми занимался на свободе, помню». Неволя определяет и тематику, и, так сказать, методологию творчества, в чём всякий может убедиться при чтении писателей-узников: Кампанеллы, Максима Грека, протопопа Аввакума, Сильвио Пеллико, Варлама Шаламова, Солженицына - и Л.Н. Гумилёва. Узникам не возбраняется вспоминать, тосковать, надеяться и размышлять — о себе и близких, о друзьях и врагах, а также о высоких материях. Не возбранялось это и Л.Н. Гумилёву; он сочинял стихи, а также по возможности обдумывал первую свою книгу - «Хунну» (она вышла в свет в 1960 году) - и даже писал её, когда его освободили от общих работ. Л.Н. Гумилёв - долголетний узник, он судьбою был обречён либо на художественное творчество, либо на отвлечённости. Попробовав и то, и другое, он сосредоточился на отвлечённостях. Теперь ясно, что он сделал правильный выбор».

Панченко напомнил, что Лев Николаевич писал стихи. Чтобы закрыть эту тему, приведу два его стихотворения. А закрыть эту тему надо, так как даже если бы Гумилёв продолжал писать стихи и работать в этом направлении, то вряд ли из него вышел бы хороший поэт, не говоря уже об уровне отца и матери. Всё-таки он был прирожденный учёный, а это совсем другое, нежели поэт.
 
 В 1936 году он пишет стихотворение «История»:

В чужих словах скрывается пространство, Чужих грехов и подвигов чреда. Измены и глухое постоянство Упрямых предков, нами никогда Не виданное. Маятник столетий, Как сердце бьётся в сердце у меня. Чужие жизни и чужие смерти Живут в чужих словах чужого дня. Они живут, не возвратясъ обратно Туда, где смерть нашла их и взяла, Хоть в книгах полустёрты и невнятны Их гневные, их страшные дела. Они живут, туманя древней кровью, Пролитой и истлевшею давно, Доверчивых потомков изголовья Нас всех прядёт судьбы веретено В один узор; но разговор столетий Звучит, как сердце, в сердце у меня. Так я, двусердный, я не встречу смерти, Живя в чужих словах чужого дня.

Стихотворение написано в 1936 году. В нём уже заявлено призвание Гумилёва: «...разговор столетий звучит, как сердце, в сердце у меня». Он, как сейчас говорят, позиционирует себя как историк. Он просто им родился.

А вот стихотворение лагерное, написанное в Норильске в 1942 году:

Волшебные папиросы

(Зимняя сказка)

Прелюдия

Когда мерещится чугунная ограда
И пробегающих трамваев огоньки,
И запах листьев из ночного сада,
И тёмный блеск встревоженной реки,
И тёплое, осеннее ненастье
На мостовой, средь искристых камней
Мне кажется, что нет иного счастья,
Чем помнить город юности моей.
Мне кажется... Нет, я уверен в этом!
Что тщетны, грани вёрст и грани лет,
Что улица, увенчанная!
Светом, Рождает мой давнишний силуэт.
Что тень моя видна на серых зданьях,
Мой след блестит на искристых камнях.
Как Город жив в моих воспоминаньях,
Так тень моя жива в его тенях!

После освобождения Гумилёв работает в Эрмитаже, восстанавливается в Географическом обществе, в 1961 году он в этом обществе возглавит отделение этнографии. В конце 50-х - начале 60-х годов он является руководителем научной экспедиции на Нижней Волге, он делает открытие Хазарии, пишет об этом книгу. Защищает докторскую диссертацию по истории древних тюрок. Его приглашают в Научно-исследовательский институт географии Ленинградского университета, где он проработает около 30 лет, до самой своей смерти.

В 1974 году на географическом факультете ЛГУ Гумилёв защищает вторую докторскую диссертацию - уже по географии. В основу её положена теория этногенеза, Гумилёв рассматривает общество не с социальных позиций, а с биологических или даже, можно сказать, с космических. Исследователь жизни и идей Гумилёва А. И. Чистобаев вспоминает, что это была памятная защита. «На неё собралось столько людей, что в аудитории, где обычно проходили защиты диссертаций, не хватило места, пришлось перейти в самый большой актовый зал в здании на улице Смольной, 3. За присуждение учёной степени доктора географических наук проголосовали почти все члены Совета, однако члены Высшей аттестационной комиссии при Совете Министров СССР отклонили решение Совета как «необоснованное».

Сейчас в одних изданиях Гумилёва числят как доктора географических наук, а в других указывают, что он только доктор исторических наук. Можно, конечно, уточнить - засчитали, в конце концов, ему защиту 1974 года или нет, но это не имеет никакого значения. Мировую известность ему принесли не звания, а мысли. Сколько много докторов наук и даже академиков не представляют никакого серьёзного интереса в науке. А Гумилёв, если бы даже не имел никаких степеней, но написал книгу по своей теории этногенеза - был бы широко известен и востребован обществом.

Александр Михайлович Панченко, теперь уже тоже покойный, телезрители могли его запомнить по многочисленным просветительским передачам на канале «Культура», попробовал, цитируя самого Л.Н. Гумилёва, коротко представить читателю теорию этногенеза. Вот как это у него получилось:

«Люди - организмы, живущие в коллективах, возникающих и исчезающих в историческом времени. Эти коллективы - этносы, а процесс от их возникновения до распада - этногенез. У всякого этноса есть начало и конец, как есть начало и конец у человека. Этнос рождается, мужает, стареет и умирает. Обычно к истории прилагают две формы движения: вращательную, породившую в древности теорию циклизма... и поступательную, характеристика которой, увы, постоянно сопровождается оценками «выше-ниже», «лучше-хуже», «прогрессивнее-регрессивнее». Попытка их объединить породила образ спирали. Но есть и третья форма движения - колебательная. Тронутая струна на скрипке звучит и смолкает, но в её движении нет ни «переда», ни «зада». Именно эта форма движения - затухающая вибрация - отвечает параметрам этнической истории... принцип этнологии прост. Каждый этнос - или скопление этносов, суперэтнос, - возникает вследствии микромутации, изменяющей бытующий стереотип поведения, то есть мотивацию поступков, на новую, непривычную, но жизнеспособную... Возникший этнос проходит фазы подъёма активности, перегрева и медленного спада за 1200-1500 лет, после чего либо рассыпается, либо сохраняется как реликт - состояние, в котором саморазвитие уже не ощутимо ».

Панченко говорит: «Такова в краткой цитации теория этногенеза, созданная Л.Н. Гумилёвым. Судьба её типична для всякой новой, крупной и не праздной идеи: сначала неприятие, замалчивание, издательские препоны, иначе говоря, всяческое поношение и притеснение (притом в жестоком и подозрительном к свободному разуму обществе), затем постепенное привыкание и, наконец, признание (искреннее или вынужденное - это дело второстепенное). Последние годы — годы торжества теории этногенеза. Она изложена в нескольких книгах Л.Н. Гумилёва, выпущенных буквально одна за другой разными издательствами и мгновенно разошедшихся («Этногенез и биосфера Земли», «Древняя Русь и Великая Степь», «Чтобы свеча не погасла»), она изложена и в курсах лекций, которые Гумилёв вёл по радио и телевидению».

Тогда замелькало слово пассионарность. Этим словом Гумилёв назвал людей, наделённых творческим импульсом, отдельных людей и целые этносы в определённых исторических ситуациях. Пассионарии. От латинского слова, обозначающего страсть.

Все стали примерять это слово на историю своих народов. Когда русские были пассионариями? Когда они перестали ими быть? Кто сейчас в мировой истории пассионарии?

Учёный сам рассказывает, как к нему пришло это слово: «Кресты казались мне после лагеря Беломорканала... обетованной землёй. Там можно было залезть под лавку и лежать. И у меня возникла мысль о мотивации человеческих поступков в истории. Почему Александр Македонский шёл в Индию и в Среднюю Азию, хотя явно там удержаться не мог, и ограбить он эти земли не мог, не мог доставить награбленное обратно к себе в Македонию -почта тогда работала очень плохо. И вдруг мне пришло в голову, что его что-то толкало, что-то такое, что было внутри его. Я назвал это «пассионарность». Я выскочил из-под лавки, пробежал по камере. Вижу: на меня смотрят, как на сумасшедшего, и залез обратно. Так мне открылось, что у человека есть особый импульс, называемый пассионарностью... Это не просто стремление к достатку и прямой выгоде, а стремление к иллюзорным Ценностям: власти, славе, алчности, стремление к накоплению богатств, стремление к знанию, стремление к искусствам». Гумилёв в своих работах много пишет о степных народах, о татаро-монгольском иге, которого, по его данным, по сути не было, а был «тесный союз» Руси и Степи. Эти идеи живо восприняли восточные народы нашей страны, им давно уже не очень комфортно было ощущать себя, с одной стороны, жестокими поработителями, а, с другой стороны, в конце концов, поверженными русскими. Идея о ещё древнем единстве, о таком древнем и извечном евразийстве очень стала популярной у нас в Средней Азии, в Татарии, в Бурятии, в Монголии, даже в Калмыкии, на Алтае... Я в конце 70-х - начале 80-х годов ушедшего века работал в издательстве «Современник» в редакции литератур народов РСФСР. Приходилось много ездить в командировки именно в автономные республики. Так я видел, как Гумилёва просто на «ура!» воспринимали в этих республиках. Некоторые писатели в них стали на теории Гумилёва строить свои романы и повести, поэтов вдохновляла идея древнего единства азиатских народов и Руси. Стали даже перегибать палку - некоторые из них писали, что чуть ли не все победы русских на западном направлении были одержаны благодаря восточной помощи.

Гумилёва критиковали и с позиций марксизма-ленинизма (Ю. Афанасьев), и с позиций русофобства (А. Янов), и, наоборот, с позиций патриотизма (А. Кузьмин).

Известный писатель Владимир Чивилихин в популярной в 70-80-е годы книге «Память» резко критикует некоторые идеи Гумилёва: «...спекулятивный тезис о «симбиозе» Руси и Золотой Орды не является вымыслом Л.Н. Гумилёва - он был просто взят напрокат из сочинений западных интепретаторов русской истории». Действительно, на Западе целый ряд авторов (Б. Шиулер, Г. Франке, Ш. Ком-мо, Р. Таузеттель и другие) пытались да и теперь пытаются доказать антиевропейскую сущность России, они тоже идеализируют «мирный симбиоз с Золотой Ордой». Чивилихин спорит и с Гумилёвым, и с западными авторами, доказывая, что Руси татаро-монголы нанесли непоправимый урон. Он берёт себе в помощь академика Б.А. Рыбакова, который исследовал эту проблему на протяжении всей своей жизни и пришёл к выводу, что «Русь была отброшена на несколько столетий, и в те века, когда цеховая промышленность Запада переходила к эпохе первоначального накопления, русская ремесленная промышленность должна была вторично проходить часть того исторического пути, который был проделан до Батыя».

Чивилихин оспаривает и трактовку Гумилёвым Куликовской битвы. «Л.Н. Гумилёв настаивает, будто «тесный союз», якобы существовавший между Ордой и Русью, к тому времени «стал тягостным для обеих сторон» из-за изменения на Волге религиозной ориентации и включения золотоордынцев «в чужой и враждебный Руси суперэтнос». По его мнению, на Куликовом поле «бой шёл вовсе не с «погаными» (то есть язычниками), а с «бусурманами» (то есть мусульманами)». Посмотрим, так ли это, приняв к сведению, что никакого религиозного, «мусульманского суперэтноса» в Азии никогда не было и не могло вообще быть, как не было, например, «христианского суперэтноса» в Европе». И дальше идёт довольно глубокий анализ исторической ситуации и следует вполне убедительный вывод не в пользу Гумилёва.

Но это долго цитировать и пересказывать, это надо читать.

В конце очерка я хочу предложить читателям получить многие ответы на свои вопросы от самого Гумилёва - хочу привести довольно редкую беседу учёного с писателем, теперь уже тоже покойным, Дмитрием Балашовым и одной журналисткой. Из этой беседы читатель почерпнёт и мысли учёного о современном состоянии России и о её будущем, что, несомненно, было интересно услышать от Гумилёва каждому беседующему с ним.

Скажу только, что до конца дней своих Гумилёв остался верен идее евразийства и в одном из последних интервью говорил: «Если Россия будет спасена, то только как евразийская держава и только через евразийство».

Я помню, когда Дмитрий Балашов был увлечён идеями Гумилева, ему как-то дали слово на телевидении, и он довольно подробно излагал мысли Льва Николаевича и основывал свой исторический оптимизм в отношении России тоже на идеях Гумилёва. Меня тогда вдохновила эта передача и я написал стихотворение «Так много туч...» Это был конец 80-х.

Так много туч, так много чёрных туч,
Но всё-таки отчаиваться рано.
«На нас падёт пассионарный луч» -
Сказал мыслитель нам с телеэкрана.
Так много туч, так много чёрных туч,
Но кое-где уже сквозит и просинь.
На нас падёт пассионарный луч,
И будет Свет и Золотая Осень.
По всем приметам что-то началось —
Стремленье и попытка к возрожденью.
И в лицах недругов я вижу злость
И страсть к насилию и преступленью.

Золотая Осень — это тоже из теории Гумилева. Так он называл самый благоприятный исход для любого этноса.

Гумилёв был верующим православным человеком. Как учёный он не входил в противоречие с Богом. Он хотел только открыть и в чём-то, может быть, приоткрыл божественные замыслы о народах и человеке. О православии Лев Николаевич говорил: «Православие принесло с собой добро, мудрость (теологию) и красоту. Православие победило отца лжи Мамону и человекоубийцу Перуна, очистило Русь от скверны и подарило ей тысячелетнюю историю. Нет, конечно, русские люди остались грешными, одержимыми страстями души, плоти и гордости житейской. Но всенародное крещение даровало нашим предкам высшую свободу - свободу выбора между добром и злом».

Лев Николаевич Гумилёв - это море мыслей, море споров, это живой научный поиск. Тот, кто заинтересуется идеями Гумилёва, найдёт книги его, теперь они широко продаются.

Вернёмся к теме Бежецка в жизни учёного.

Тот, кто захочет ближе познакомиться с этой темой, пусть придёт в Центральную городскую библиотеку или в отдел культуры и посмотрит материалы научно-познавательной конференции, проходившей в Дни Л.Н. Гумилёва в Бежецке 29-30 октября 1994 года. Замечательные выступления А. И. Чистобаева (Санкт-Петербург), Д. В. Куприянова (Тверь), которое прямо так и называется «Лев Гумилёв и Бежецкий край», М. В. Волковой (Бежецк), СИ. Сенина (Санкт-Петербург), А. С. Дворникова (Тверь) и других дают много познавательной информации.

Последний раз в бежецкие края Гумилёв приехал после войны, в 1947 году. Больше он сюда не приезжал. Его приглашали, но он отказывался, не хотел, как он говорил, разрушать память о прекрасном зелёном городе. Поддерживал связь с любимым учителем Переслегиным и школьным товарищем Анкудиновым.

В Бежецк Лев Николаевич Гумилёв вернулся памятником. На открытии его было зачитано очень доброе и теплое письмо вдовы учёного Натальи Викторовны Гумилёвой. Сама она болеет и к сожалению не смогла приехать.

Умер Лев Николаевич 15 июня 1992 года. Отпевали его в церкви Вознесения Христова, в последние годы он был членом «двадцатки» этого храма. Похоронен Гумилёв на Никольском кладбище Александро-Невской лавры в Петербурге.

У Гумилёва много таких фраз, над которыми думать и думать. Вот хоть брошенная как бы вскользь: «Если русские дети будут разбираться в компьютерах так же, как американские, они перестанут быть русскими». Много таких интересных мыслей. Пусть читатель с этими мыслями встретится лицом к лицу. Предлагаю обещанную беседу «В какое время мы живём?», опубликованную в труднодоступном для широкого читателя альманахе «Согласие»:

«Лев Гумилёв - основатель новой науки - этнологии, получившей признание во всём мире. Она исследует влияние природных процессов на историю развития человеческих цивилизаций. Журналистка Людмила Антипова записала беседу учёного с писателем Дмитрием Балашовым, автором повестей и романов о Московской Руси. Нынешний всеобщий интерес к истории обусловлен нашим желанием понять день сегодняшний. Как мы шли к нему и что нас ждёт в будущем? - об этом и говорят учёный и писатель.

Л. Антипова: Лев Николаевич, из предисловия к Вашей книге «Этногенез и биосфера Земли», написанной 15 лет назад и изданной в 1989-м, я с удивлением узнала, что в нашей стране у вас нет последователей и учеников. Дмитрий Михайлович Балашов, однако, считает себя вашим учеником и именно в этом качестве намерен участвовать в настоящем разговоре...

Л. Гумилёв: И таких людей ещё пять или шесть, которые, по крайней мере, мне известны. Что же касается моих последователей - я абсолютно убеждён, - их у меня порядка нескольких десятков человек. Имеется у меня аспирант, имеются у меня доктора наук, которые, я уверен, меня понимают и разделяют основные положения моей теории. И имеется Академия наук, представитель которой, академик Трухановский, объяснил мне, почему меня там ненавидят.

Л.А.: ?

Л.Г.: Три причины. Причина первая. Вы пишете, сказал он, оригинальные вещи, но это не страшно, всё равно мимо нас вы не пройдёте, нам же их и принесёте. Хуже другое: вы доказываете ваши тезисы так убедительно, что с ними невозможно спорить, и это непереносимо. И, наконец, третье: оказывается, что мы все пишем наукообразным языком, считая, что это и есть наука, а Вы свои научные суждения излагаете простым человеческим языком, и Вас много читают. Кто же это может вынести?!

Л.А.: Ваши читатели. Спросите библиотекарей - Ваши книги давно уже пользуются популярностью и спрос на них стремительно растёт. И сугубо научное и неудобоваримое название - не помеха для необученного древнегреческому и латыни нынешнего читателя. «Этногенез и биосфера Земли» в Ленинке нарасхват - я сама видела на столах у консультантов листки с крупнонаписанными шифрами этой книги, — настолько часто её спрашивают читатели.

Л.Г.: Выходит, академик прав!

Л.А.: Тем более, что последняя книга Льва Гумилёва и названа просто и ясно: «Древняя Русь и Великая Степь». Правда, я не уверена, что она дойдёт до заинтересованного читателя - сужу по смехотворно малым тиражам предыдущих Ваших книг (мне уже приходилось писать об этом в «ЛГ»). Вот и Ваша монография «Этногенез и биосфера Земли» - практически раритет с момента выхода - 11 тысяч книг... Сколько же экземпляров книги «Древняя Русь и Великая Степь» сошло с типографских машин?

Л.Г.: К сожалению, пятьдесят тысяч. Книгу издавали в темпе, темп был спешный и поэтому забыли поместить указатель. Я составил его и вовремя подал. Но вместо того, чтобы поместить указатель, сняли фамилию моего редактора Андрея Геннадьевича Шеварина. Он два года работал со мной вот за этим самым столом, задавал мне самые интимные, самые ехидные вопросы, мы с ним подружились. И решили выпить водки, когда книга выйдет. Но она вышла без указателя... и водка осталась невыпитой.

Л.А.: Остаётся надеяться, что когда-то за этим же столом вы раскроете новое издание «Древней Руси и Великой Степи» с компасом-путеводителем по этим исчезнувшим пространствам истории. Впрочем, уже не исчезнувшим, потому что существует и эта книга, и Ваш ученик Дмитрий Михайлович Балашов...

Л.Г.:...более известный, чем я...

Л.А.:...воссоздающий в своих книгах историю уже Московской Руси, художественный образ её на прочной канве надёжных научных данных.

На природу Вашего творческого союза писателей и историков в одном лице поможет пролить свет небольшая цитата из последнего романа Дмитрия Балашова «Отречение»: «И потому — муравьиная ежечасная работа тех, кто творит и сохраняет память народа, кто не даёт угаснуть традициям веков, безмерно важна. Без неё умирают народы и в пыль обращаются мощные, некогда гордые громады государств».

Как было в жизни, Дмитрий Михайлович, как свела Вас судьба с Львом Николаевичем?

Д. Балашов: Всё решил интерес к работам Льва Николаевича Гумилёва. Сам я по специальности фольклорист. То есть, изучая, скажем, народную песню, я имею дело со множественностью — вариантами песни, записями ее. Эту множественность, чтобы изучить, надо «разложить спектрально», с учётом времени и места, где появился вари¬ант песни или баллады. Таким образом, возникает необходимость в каком-то инструменте и, в свою очередь, не¬вольно ставится вопрос об общих законах развития культуры. А этих законов нет.

Есть высказывание Маркса в предисловии к «К критике политической экономии», быть может, самое гениальное - у него — о том, что никакой связи между прогрессом экономики и развитием культуры нет и быть не может.

Л.А.: Лев Николаевич, Вы придерживаетесь того же мнения?

Л.Г.: Я вполне уважаю Маркса - за это и аналогичные высказывания.

Д.Б.: Так вот, этой связи действительно нет (хотя мы все эти десятилетия упорно пытаемся её найти, залезая в вульгарный социологизм). Но это и не значит, что историю культуры можно представить просто как цепь фактов. Существует процесс. Значит, должны быть и законы, отражающие его развитие, не так ли? С чем он связан? Если считать, скажем, искусство фольклора общим выражением народных духовных представлений, то связь впрямую должна быть с каким-то общественно-духовным развитием наций, по терминологии Льва Николаевича -этносов.

Л.А.: То есть как учёный Вы были готовы к восприятию главных положений учения Льва Гумилёва?

Д.Б.: Я сразу увидел в нём великолепную возможность для построения, наконец, истории народной культуры (да и культуры вообще) как процесса осмысленного, со своими законами, связанного с разными стадиями в развитии этноса. Фольклористу проще простого было принять постулат гумилёвской теории - этнос не состояние, а процесс, интуитивно я понял это.

А чтобы понять суть явления, связать и обобщить уйму научного материала и сформулировать теорию этногенеза, что и сделал Лев Николаевич, нужна была гениальность.

Моего же таланта (допустим, я им обладаю) хватило, чтобы убедиться в правильности собственных смутных и полусмутных представлений, которые я бы за всю жизнь не свёл воедино, в такую вот теорию, путём гениального обобщения... Точнее, эти представления получили основание.

Вот тогда я и решил встретиться с Львом Николаевичем.

Л.А.: Неблизкий путь для встречи двух людей, живущих в одном городе, ведь вы оба - питерцы...

Д.Б.: У нас в России, между прочим, очень принята этакая масляно-хамская манера: идти знакомиться с гением, а потом в прихожей тихо спрашивать — скажите, а что он написал? Я поступил наоборот. Пошёл в библиотеку, выписал все вышедшие из печати труды Льва Николаевича и внимательно их изучил. Потом отправился по Ленинграду искать автора. Прошёл по всем учреждениям, где он работал, наслушался всяких околичных и чаще недружелюбных высказываний о нём и его трудах...

Л.А.: От кого же?

Д.Б.: От научных сотрудников, от коллег, так сказать... А потом сам пришёл домой к Льву Николаевичу. Пожалуй, это единственный случай, когда я сам шёл на встречу, меня просто привело, без всяких там гамлетовских вопросов.

Л.А.: И как Вас встретил будущий Учитель?

Д.Б.: Достаточно недоверчиво. Было это... даже не помню, когда именно...

Л.Г.: Семьдесят второй, по-моему, год.

Д.Б.: Наверное, да... Я тогда уже написал «Марфу-Посадницу» . И там я очень свирепо разобрался во всех социальных аспектах жизни древнего Новгорода. И поставил точку - понял, что не это главное, что это нужно просто учитывать и переходить к более общим категориям.

Так, категория этноса, патриотизма есть категория более высокая, чем категория классовой принадлежности. Последнюю можно сменить — этническую принадлежность сменить нельзя.

Л.А.: А как насчёт тезиса о том, что история есть история постоянной борьбы классов?

Д.Б.: Это выдумка, хотя трения межклассовые существуют всегда и в некоторые эпохи обостряются - когда класс перестаёт исполнять своё назначение в обществе. Ну, а любой класс, даже самые роскошные рабочие - если им сказать, что они могут на завод не ходить, а зарплату получать будут - сопьются и деградируют в ближайшие годы.

Л.А.: А не обратятся ли они к творчеству, не создадут ли шедевры искусства, литературы?..

Д.Б.: Голубые мечты интеллигентов XIX века! Не к литературе и искусству они обратятся, а к водке и игре в домино. Вот.

Л.А.: Вы заговорили о дворянах, а они-то обратились к другому...

Д.Б.: Дворяне обратились к тому же самому, и не столько к шампанскому, по расхожему представлению, сколько к той же водке, что интересно. Затем они травили зайцев на крестьянских полях, ещё не убранных, ездили в Париж, бегали за крестьянскими девками...

Л.Г.:...а девки визжали и были очень довольны. Поэтому со временем образовалось большое количество носителей пассионарности среди крестьян и детей крестьян, которые по социальному положению числились просто подлым сословием, но хотели выйти из него и занять ведущее место, потому что законы природы и социальные законы никак не соответствуют одни другим.

Л.А.: Корень слова «пассионарность» латинский и означает «страсть». Лев Николаевич, для читателей, не знакомых с Вашей теорией, изложенной в книге «Этногенез и биосфера Земли», позвольте привести выдержку из неё - ведь сам термин введён в научный обиход именно Вами:

«...Пассионарность - это биологический признак; а первоначальный толчок, нарушающий энергию покоя, -это появление поколения, включающего некоторое количество пассионарных особей. Они самим фактом своего существования нарушают привычную обстановку, потому что не могут жить повседневными заботами, без увлекающей их цели». (Л. Гумилёв. Этногенез и биосфера Земли. -Л., 1989, с. 272.)

Поясните на конкретных исторических примерах Вашу мысль.

Л.Г.: Возьмите, пожалуйста, такого человека, как граф Строганов. У него был сын, министр, довольно толковый, но ничем особо не проявившийся, и другой сын, сводный брат министра, фамилия которого по женской линии Воронихин. Посмотрите на Казанский собор -весьма наглядно...

Д.Б.: Я бы добавил несколько минорную ноту. Дело в том, что упадок пассионарности, обозначившийся в XIX веке, коснулся верха так же, как и низа, и значительное число помещиков передавали известным биологическим путём уже не пассионароность, а собственное отсутствие оной тем же крестьянам. То есть они плодили субпассионариев - особей, пассионарный импульс которых меньше инстинкта самосохранения. В итоге же военное служилое сословие, которое прежде спасало Россию от многочисленных бед, в считанные годы выродилось: с треском проиграло Крымскую войну, которую очень трудно было проиграть. Это не моё частное мнение. Стоит почитать статьи Энгельса о Крымской войне, где он предсказывал неотвратимую победу русского оружия. И, по-моему, его нелюбовь к русским сильно подогревалась потом тем, что мы не оправдали тогда его ожиданий...

А потом, буквально через несколько лет, в 1861 году дворянско-помещичье сословие, как не выполняющее своего назначения, было, так сказать, ликвидировано как класс. В ближайшее время они сумели прокутить и спустить то имущество, которые им были оставлено.

Л.А.: Но вот началась эпоха революций, и?..

Д.Б.: Много было разговоров в эту самую эпоху о барах и так далее, но, простите, от реального конца русского барства до семнадцатого года прошло уже, собственно, два поколения. Дворян сменили разночинцы, пришедшие к фактической власти, выходцы, кстати, и из тех же крепостных крестьян. А из того дворянства, что осталось, так сказать «на плаву», - о, это были поди совершенно уже другого плана, это были труженики, свирепо умеющие работать. Очень поучительны мемуары математика и кораблестроителя Крылова, прожившего свыше 90 лет (он умер около 1943 года), для понимания психологии дворян-пассионариев, в частности, подобных Столыпину. Ведь он сознательно шёл на то, чтобы разрушить последние остатки, скажем, дворянской спеси: он знал, что как помещик он потеряет на реформе, за которую ратовал. Но как дворянин он считал нужным, чтобы рядом с ним жил культурный, богатый, развитой, так жазать, крестьянин. Реформы Столыпина должны были привести к уравнению крестьянства в правах со всеми прочими сословиями. Ведь вот к чему шло развитие истории русской, развитие России, подорванное и не состояжпееся, к великому сожалению. То есть мы действителшо переходили в какое-то новое состояние...

Л.А.: Лев Николаевич, Вы полностью согласны со всеми суждениями Дмитрия Михайловича?

Л.Г.: Да, конечно, я полностью согласен со всем, что он говорит, хотя он говорит о частностях. Я могу сказать об общем. У всех народов, какие мы знаем, - от шумеров, Ассирии, Египта, Рима и включая современные народы, — наблюдается один и тот же процесс: возникает некий толчок... Я говорю «некий» не потому, что я не знаю его природы. Но этот толчок чисто биологический, мутация, которая создаёт некоторое количество людей, способных отдавать свою жизнь ради общего дела, - лассионариев.

Это первая фаза, это фаза подъема, когда количество таких людей увеличивается. Тогда создаётся общественный императив, гласящий: будь тем, кем ты должен быть! Если ты оказался волею судеб крестьянином -паши землю. Если ты оказался рыцарем - отдавай свою жизнь на полях сражений. Если же ты оказался герцогом - умей водить войска. Если ты оказался королём - управляй страной!

Если же человек не соответствует своему назначению, то короля убивают, герцога лишают надела, рыцаря выгоняют с позором и с плетьми, раз он оказался трусом, а не героем. Крестьянин... Ну, с этим умеют управляться. Его заставляют обрабатывать землю и выдавать тот необходимый продукт, чтобы прокормить тех, кто этих крестьян защищает, и тех, кто наводит среди них порядок, потому что без порядка жить нельзя.

Но потом уже количество этой внутренней энергии, энергии живого вещества биосферы (нехимической по своей природе) увеличивается. Возникает новый императив: будь самим собой - будь не только рыцарем, но будь Ромуальдом! Будь не только схоластом, но - Абеляром! Будь не только художником, но Джотто или Микельанджело...

И вот люди начинают уже ставить свои подписи под картинами, люди требуют, чтобы им составляли биографии, люди требуют, чтобы их благодарили за совершенные ими подвиги - иначе отказываются совершать подвиги! Они делают только необходимое.

Феодал в средние века работал сорок дней в году, остальное время он был свободен. Так вот он и говорил королю - я тебе сорок дней отработал, и всё, и больше от меня не требуй. А если ты хочешь, чтобы я ещё и победы тебе одерживал, награждай меня. Не деньгами - куда ему деньги, у него всё есть. А что же тогда нужно феодалу? Ему нужны почести!

...Вот один уровень пассионарности.

Но есть ещё и другая, более высокая степень пассионарности - когда человек ничего не требует для себя, а работает только на свой идеал.

Л.А.: Нужно напомнить читателю, что толкование многих приевшихся слуху и глазу терминов у Вас часто не совпадает с общепринятым...

Л.Г.: Да, под идеалом я понимаю далёкий прогноз, и ничего более. Так вот, человек, наделённый высшей степенью пассионарности, устремлён и действует, осуществляя далёкий прогноз, ничего не требуя для себя. Такие, как Жанна д'Арк - лотарингская пастушка, немочка, плохо говорящая по-французски, - отдаёт свою жизнь за величие Франции. Ян Гус выступает за величие Церкви и гибнет на костре, зажжённом её служителями-холуями, так как все хотели брать взятки и пользоваться всякими благами, не неся никакой ответственности...

А высшая степень пассионарности, которой может обладать человек, - это быть самим собой, неповторимой личностью, полностью отдающей себя своему делу, как, например, Исаак Ньютон посвятил свою жизнь науке -всё остальное ему было просто неинтересно.

Но потом пассионарность начинает снижаться, начинается диссипация, рассеяние энергии, присущей системе в момент создания, и тогда начинается постепенный возврат к предыдущим, пройденным фазам.

Л.А.: И что же тогда происходит с людьми, как меняются их жизненные цели?

Л.Г.: А с людьми происходит вот что. Они становятся всего лишь... простыми генералами, желающими карьеры и более ничего. Потом - художниками, желающими только заработка. Ещё ниже - чиновниками правительства, сначала добросовестными и грамотными, а потом заблатованными и безграмотными. Эта фаза развития человеческой общности называется надлом, брейкдаун по-английски.

Л.А.: И этот надлом с неизбежностью охватывает всех буквально?

Л.Г.: Нет, уцелевает какая-то толика здоровой части населения, ранее занимавшаяся просто земледелием, ремеслом, торговлей, военным делом даже, - но в качестве наёмников. Так вот, они вылезают из своих повседневных дел и говорят: нет, такого безобразия, в которое привели нашу страну, терпеть больше нельзя, мы устали от великих, от тех, которые претендуют на величие, а сами ничего не стоят и не могут. Давайте выберем себе идеал -и выбирают. В Риме был выбран Цезарь, к примеру. Но в качестве идеала может быть выбрана не только личность. Так, в Англии был избран идеал джентльмена, идеал свя¬того - в Византии, богатыря - в Монголии, мыслителя - в Китае.

Л.А.: А в России?

Л.Г.: Вас не устроил рассказ Дмитрия Михайловича или хочется, непременно хочется устроить столкновение мнений?

Л.А.: Нет, но всё же...

Л.Г.: Да нет же, Ваш вопрос и логичен, и неизбежен, но я рассматриваю историю человечества как непрерывный и взаимосвязанный процесс, и к России я тоже подойду, обещаю, Людмила Ивановна.

Так, через определённое время наступает момент в истории, когда идеал, к которому надо стремиться, становится или недостижимым, или даже нежелательным, а на смену ему приходит идеал массы, активной массы -это наступает фаза обскурации. Этот идеал массы очень простой: будь таким, как мы, не выпендривайся, не старайся быть выше других. А уж если ты, на свою беду, оказался талантлив - скрывай свой талант. Вот в Риме, в среде легионеров, убивали своих командиров за то, что те заставляли подчинённых соблюдать дисциплину и смело сражаться. Сражаться-то они умели, эти легионеры. Но они не хотели, чтобы ими командовали и ими руководили. Они считали, что каждый может быть императором, или проконсулом, или центурионом - любой. Вот Луций, вот Публий - почему бы и не он? Хороший парень, вчера с нами так крепко выпил - давай изберём его...

И в результате - депопуляция, сокращение населения, уменьшение резистентности системы. Внутри неё воцаряется полный беспорядок. Так как разумно вести хозяйство становится попросту невозможным, прибегают к конфискациям. Богатых людей начинают обвинять в том, что они являются врагами народа, их казнят, имущество конфискуют, пропивают и ночью берутся за следующих.

Л.А.: Ваш древнеримский пример вызывает в памяти уроки французской революции, которые не помешали возникновению новых уроков семнадцатого года. Неужели за долгий путь своего исторического развития человечество так и не научится «проскакивать» или предвидеть эту фазу? Неужели без неё не обойтись - ну хоть когда-нибудь?

Л.Г.: Эта фаза в развитии человеческого сообщества так же необходима, как фаза старости у человека. Представьте: спортсмен, который совершал туристские походы, прыгал, бегал, умел биться боксом и давать нокауты своим мощным противникам, становится дряхлым старичком, который еле ходит с палочкой и хочет только одного — чтобы его кто-то угостил, накормил, и он лёг бы...

Но такая структура даже психологически неустойчива, она не может долго существовать и распадается на составные части, причём уцелевают только те, кто не принимал участия в историческом процессе! - те, кто жил в гомеостазе, в равновесии с природой. И если в это время происходит новый пассионарный толчок, то всё начинается сначала: так после этрусков пошёл Рим, после Рима и Эллады пошла Византия, после Византии — Османская Турция... и так далее. И таких толчков в ближайшем историческом времени известно 17.

Л.А.: Собственно, на них, этих пассионарных толчках, и основана вся Ваша концепция этногенеза...

Л.Г.: А вот теперь, на фоне общей картины, я и отвечу на Ваш вопрос - о русских и о России, исходя из положений моей теории.

Древние славяне возникли в то же самое время, от того же толчка, что и христианские общины в Малой Азии и Сирии, - то есть во II веке новой эры. Через тысячу лет они распались на разные этносы: чехи, поляки, сербы, болгары (которые больше воевали друг с другом, чем с любыми противниками). Кстати, это же касалось и Древней Руси, которая к ХП-ХШ веку развалилась на составные княжества, относившиеся друг к другу уже не на субэтническом и даже не на этническом, а на суперэтническом уровне.

Л.А.: Поясните свой тезис, Лев Николаевич.

Л.Г.: Эти княжества помнили ещё, что у них общие предки, но это не имело для них ни малейшего значения, и они воевали друг с другом.

Д.Б.: И ещё как! Новгородцы - с суздальцами, скажем...

Л.Г.: И очень жестоко. Судите сами - на одной только битве при Липице тех же новгородцев с суздальцами, о которых упомянул Дмитрий Михайлович, было убито девять с лишним тысяч людей - столько не потеряли во время войн с монголами!

Такая же резня шла и между другими княжествами!

Л.А.: Выходит, нашествие монголов не единственная причина упадка Древней Руси?

Л.Г.: Я не устану повторять и в своих работах доказал: то, что приписывается монголам, - это миф. Монголы пришли в страну, которая уже не могла сопротивляться и которую они и не собирались завоевывать. Она им была не нужна совершенно! Они просто прошли через нее стратегическим маршем для того, чтобы расправиться с половцами.

Л.А.: Что же спасло Русь?

Л.Г.: То, что страна эта, находясь на краю гибели, вдруг испытала новый пассионарный толчок. Доказательство - примерно в одно время родились такие люди, как Александр Ярославич Невский, Миндовг, великий князь литовский, Осман, турецкий султан, которые подняли значение своих стран и народов, спасли себя от завоеваний иноземцами, сумели найти союзников и силы в своих народах, в отдельных группах, заметьте...

Так, на Руси такой отдельной группой были бояре. Боярин — аристократ незаконного происхождения. Но на него можно было положиться, тогда как положиться на народную массу было совершенно нельзя: они убегали, прятались и ждали, когда противники уйдут, разгромив основные столицы, как это было с Угличем, например.

Л.А.: И нападавшим никто не оказал сопротивления?

Л.Г.: Углич не сопротивлялся татарам. Все население попряталось в лесу, за исключением купцов, которым жалко было бросать свое имущество и которые заключили соглашение с татарами о выплате небольшой контрибуции лошадьми и продуктами в обмен на найдзу - охранную грамоту от татар. Так уцелел Углич, и не он один, уцелели Кострома, Тверь, Ярославль - все города по Волге уцелели именно потому, что они заключили мир с татарами и монголами. Какое там к чёрту завоевание! Какое там к чёрту иго - не было его!

Л.А.: Но союз Александра Невского с Батыем вряд ли был заключён от хорошей жизни...

Л.Г.: Александр Невский действительно заключил союз с Батыем, а затем с его братом Берке только тогда, когда немцы начали наступление на Прибалтику, а затем на Псков и Новгород. Союз этот был военно-политический -чтобы бороться против нажима с Запада (дранг нах остен) и остановить наступление тех немцев, которые стремились превратить остатки древних русичей в крепостное сословие. В итоге - там, где князья просили помощи у татар, там выросла великая держава Россия. Там, где они согласились на подчинение Западу - в Галиции, например, - там они превратились в крепостных мужиков и ни на что уже способны не были.

Л.А.: Но ведь не в «тлетворном влиянии Запада» причина, а в более глубинных, надидеологических законах возникновения, развития и упадка этносов. Итак, согласно Вашей теории, к XIII веку Русь, спустя 10 веков, испытывает новый пассионарный толчок, что отражается на её конкретном историческом развитии в это время. Возникает вопрос о природе толчков.

Л.Г.: Откуда берутся эти толчки? Вопрос вопросов, на который мне удалось ответить при помощи астрофизиков. Это было на втором космо-антропоэкологическом конгрессе. Председательствовал академик Казначеев. На философской секции я своё выступление начинаю с ответа на вопрос, возникший у присутствующих: где в моих работах исторический материализм? Отвечаю: нету! А диалектическим материализмом заниматься можно или нет? Они тут сразу замолчали, одурев, а потом еле-еле так, нехотя говорят: можно... Тогда я сказал: то, о чём я буду говорить, относится к материализму диалектическому. И изложил им свою теорию.

Но откуда толчки? Вопрос точный. Пока я собирался с мыслями, слово взял академик Чечельницкий, астрофизик, и сказал следующее: «Вокруг Земли не вакуум, не пустота, а поток плазмы, заряженный, который обтекает Землю и постоянно на неё влияет». Так. А потом другой астрофизик, Бутузов, добавил: «Это известный нам поток плазмы - солнечный ветер. Он идёт до орбиты Плутона и там встречается со звёздным ветром. Эти два потока, идущие навстречу друг другу, обязательно создадут вихри - возникает турбулентность».

К сказанному признанными специалистами мне осталось только добавить несколько слов. Профессор Ермолаев, географ, в своих работах показал, что одиннадцать оболочек Земли надёжно защищают её поверхность от космических воздействий. В ночное же время ионосфера утонынается, и поэтому проникновение частиц от столкновения солнечного и звёздного ветров становится возможным вплоть до земной поверхности. То есть налицо влияние на биосферу — влияние космических частиц, образующихся при особо сильных столкновениях потоков, что вызывает мутации.

Л.А.: Как-то всё сходится, Лев Николаевич...

Л.Г.: А я тогда на конгрессе так и сказал - вот видите, вся наука на моей стороне!

Итак, мутация - это смещение, толчок, а диссипация -это рассеяние энергии. Вот из этого и состоит весь процесс этногенеза - от момента возникновения до исчезновения этнической системы пол влиянием энтропийного процесса потери энергии пассионарности.

Л.А.: Дмитрий Михайлович, а если наложить теорию Льва Гумилёва на историю России?

Д.Б.: Видите ли, я действительно применяю теорию Льва Николаевича к истории России, но хотел бы избежать обвинений в том, что я в неё попросту верую. При исследовании баллады (старинной, русской народной) у меня возник среди прочих вопрос - определить время сложения этого жанра. Мой вывод - это XIII, XIV, XV века, точнее - XIV-XV. При этом я обратил внимание на такие вот «совпадения»: в работах Д. С. Лихачёва наглядно показан значительный перелом, перестройка культуры в эти же исторические отрезки времени. В трудах С. Б. Веселовского, в частности, в работе «Село и деревня» речь шла об особенностях строения хозяйства Московской Руси - и тут внимание привлекают те же самые XIV-XV века: решительный поворот в системе хозяйствования к последующему типу, знакомому нам по более позднему времени. А, бывая в археологических экспедициях, я убедился, что все навыки изготовления изделий вручную слагались опять же в это самое время. Более того (для меня это чрезвычайно убедительный пример), именно к XIV-XV векам восходят все виды бревенчатых рубок (до 50!), которые были известны русским плотникам. На этот же промежуток времени приходится формирование всех видов обработки металла, известных нашим кузнецам, и так далее, и так далее...

Вот такая у меня создалась картина - какие-то особые это были века. Поэтому много позднее, когда я узнал о гумилёвской теории и познакомился с нею, для меня пассионарный толчок стал недостающим звеном в цепи рассуждений, основным тезисом, что ли, набор доказательств которого мною был уже самостоятельно добыт - для той отрасли науки, которой я занимался.

Л.А.: Вы имеете в виду фольклористику...

Д.Б.: Да, но и потом, занявшись историей (сначала новгородской, затем - Московской Руси), я тоже искал это вот самое начало активности исторической не по Гумилёву, а, так сказать, самостоятельно. Мне было интересно - когда же Московское княжество стало складываться. Князь Даниил приезжает в Москву в семьдесят пятом году тринадцатого века, в малюсенькое княжество, и за четверть века он делает его очень сильным. Настолько, что его сыновья (сперва - Юрий, затем - Иван Калита) уже могут спорить за власть с ведущим княжеством Волго-Окского междуречья - с Тверью! И захватить эту власть... Вот откуда я начал, а затем моя работа стала не столько даже следованием теории Гумилёва, сколько её самостоятельной проверкой, что ли.

Л.А.: Проверкой на историческом материале, добытом Вами самостоятельно?

Д.Б.: В частности, я увидел, что психология людей ХIV-ХV веков разительно отличалась от нынешней своей действенностью. Если люди приходили к какой-то мысли, то они не сидели и не рассуждали по этому поводу, а тут же стремились эту мысль претворить в дело.

Л.А.: Изменение психологии запечатлелось исторически?

Д.Б.: Произошёл переход от общества, которое могло только плакать, стонать и разбегаться при подходе сильного врага, к обществу, которое вдруг охрабрело и вдруг объединилось. Попробуйте просто читать летописи как перечни поступков: ну, ссорятся князья друг с другом, кто-то на кого-то доносит, и вроде бы всё это продолжается и кажется уже неизменным. Но если при чтении вникнуть в суть позиций сторон, убедитесь, что вечная борьба эта неожиданно приобрела совершенно иной характер.

Вдруг прямые потомки издавна враждующих родов стали вести борьбу не за лучший кусок, а за то, кто объединит Волго-Окское междуречье, чтобы возглавить сильное и активное государство с наступательной политикой. И бешеная борьба Твери с Москвой шла вовсе не из-за местных интересов. Эта была именно борьба за Великий Стол (так я и назвал свою вторую книгу по истории Московской Руси).

Князь Михаил Тверской поставил перед собой задачу: создать сильное объединённое государство, удержать Новгород в своей орбите, сплотить княжества низовские и так далее. Он справился с этой задачей, но заплатил за это жизнью.

Прямой его противник, Иван Калита, продолжал ту же самую политику. И тоже нашёл свой путь: исподтишка, с помощью купли ярлыков - сводил всё в единый кулак, объединял.

Муравьиная по упорству и трудности шла работа по приращению всё новых и новых областей к Московскому княжеству. А какая развернулась борьба с Литвой, которая была на величайшем подъеме и потом уж никогда не повторила достигнутых в это время успехов! (Потому что Литва, приняв католичество, оттолкнула от себя православное население - а оно составляло 4/5, если не 9/10 великого княжества Литовского). Это было при Ольгерде, потом начался развал. Итак, я начал цикл своих романов с начала пассионарного подъема, создавшего Московскую Русь. Получалась картина объединения страны, всё более крутого подъёма, который в конце XIV века увенчался созданием единства.

Л.А.: Так что .исходные данные для создания Ваших хроник укладываются в график, описывающий и ход истечения пассионарной энергии этноса?

Д.Б.: Пожалуй. И этот процесс, или, как Вы выразились, ход истечения энергии, завершился Куликовым полем. Не владея теорией этногенеза, понять истинное значение Куликова поля просто невозможно. Выигрыш политический, строго говоря, уже не был и нужен: к моменту сражения на Куликовом поле Москва уже выиграла борьбу за главенство среди княжеств. Но произошёл качественный скачок, превративший победу на Куликовом поле из политической в победу духовную...

Л.Г.: На Куликово поле вышли жители разных княжеств, а вернулись оттуда жителями единого Московского русского государства.

Д.Б.: Последующие события показали правильность такой оценки этого великого события в русской истории — ведь мало что в военном отношении изменила Куликовская битва. Уже через два года Тохтамыш разгромил страну, взял Москву... Но уже произошёл тот самый идеологический сплав... фазовый переход... означавший формирование русского этноса.

И я железно убеждён: в истории каждого этноса происходит обязательный трагический надлом с невероятной внутринациональной грызнёй, резнёй, убийствами, а повод все находят свой.

Во Франции гугеноты с католиками резались, в Германии это называлось крестьянской войной, хотя это была война буквально всех против всех: горожане, крестьяне, рыцари резали друг друга. И в результате - истребление половины населения тогдашней Германии.

В Византии весь этногенез был замешан на христианстве. Началось иконоборчество: власть вдруг обрушилась на иконопочитание, основу, собственно говоря, духовной жизни Византии, а народ был против. В итоге 180 лет продолжалась внутриэтническая резня, в ходе которой империя теряла всё новые области, захватываемые арабами, но византийцам было не до того...

Л.А.: Ну а московский этногенез?

Д.Б.: Отсчитайте шесть веков.

Л.А.: Отсчитали...

Д.Б.: Да, и все события нашего века с их горестными последствиями, с сотней миллионов людей, которых мы истребили сами, лучших людей нашей нации - это вовсе не выражение каких-то особенных каторжных свойств русского народа как такового - так ведь многие стараются представить, - а это естественное, неизбежное следствие того самого надлома, накопления внутри этноса огромного количества шлака - субпассионариев, которые во все века не мыслят ни о чём - им лишь бы урвать кусок...

Л.А.: Вы полагаете, причина надлома коренится в психологии субпассионариев?

Д.Б.: Весь ужас этой психологии заключается в том, что субпассионарий, оставаясь внешне человеком с человеческими потребностями, теряет главное, органическое, выше сознания человеческое свойство — желание работать, а с ним вместе он теряет и историзм мышления.

Потому что движение времени - это условная категория. Оно существует для нас в силу изменения окружающего мира, и в значительной мере - изменения сооружённого нами, так сказать, искусственного мира. Люди строят дом, сажают урожай, который осенью надо убрать... Субпассионарий же абсолютно не знает летом, что наступит зима. Замечательно показано в романе «Как закалялась сталь» - такой человеческий индивидуум способен задуматься о том, что для города нужны дрова, только в декабре, поскольку наступают страшные морозы. И героически возводится железная дорога, подвозятся дрова - что требовалось сделать ещё весной этого самого года. И причём обязательно весной - революция не революция, а ведь осень наступит в строго определённые сроки, и зима тоже...

Л.А.: Отсутствие чувства реальности?

Д.Б.: Отсутствие чувства исторического движения. Кстати, субпассионарий может совершенно спокойно рас стрелять какого-то купца, а потом наивно ожидать, что налоги с этого купца будут поступать. Субпассионарий отбирает корову у богатея и отдаёт бедняку, не задумываясь о том, что корову нужно кормить (значит, заблаговременно накосить сена), доить, поить, чистить навоз. У него какое-то дикарское представление, что корова сама собой доится и ставит сама на стол кринку молока.

Субпассионарий полагает, что можно захватить завод, развалить всё хозяйство, прогнать администрацию и по-прежнему получать зарплату. Ему не дано понять, что завод - лишь груда металлолома, приносящая миллионные доходы только при грамотном руководстве.

Всё это ему недоступно. Вот почему знаменитый лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям» - чрезвычайно понравился именно субпассионариям...

Л.Г.: А кто будет определять потребности? Начальство. И способности - тоже начальство!

Д.Б.: Вот так и возникла система, при которой чем больше и лучше человек работает, тем меньше он получает, и наоборот. Взять хотя бы нынешнюю систему прогрессивного налогообложения. В переводе на человеческий язык это означает: с людей, которые работают лучше, мы берём как бы штраф за то, что они хорошо трудятся - в пользу тех, кто работает мало и плохо. Обыватель, спокойный человек, всё это видит и понимает, что нет ему никакого смысла вкалывать, - в результате трудовые усилия упадают, но об этом не думают ни работники министерств, ни наши мафии (возможно, это одно и то же).

Вот сейчас ткнулись мы в экономические беды - а ничего удивительного нет, произошёл вполне понятный и закономерный процесс - прямое следствие надлома и торжества психологии субпассионариев.

Л.А.: Но ведь в любом обществе они всегда были и будут?

Д.Б.: Как сказать... В начале этнического развития, в том же моём XIV веке они никому особенно не нужны. Во-первых, за такого мужика ленивого никакая баба замуж не пойдёт, и никто её не выдаст за него...

Л.А.: А сейчас они стали всем нужны, и любая пойдёт?

Д.Б.: Да, сейчас они стали героями общества! И этот вот совершенно бездельный никчемный человек стал нравиться женщинам! И они рожают от них, и множат число столь же бездельных людей!

Л.А.: Что же произошло, Дмитрий Михайлович?

Д.Б.: Субпассионарии, видимо, рождаются всё время. Механизм второго явления я могу только предполагать -возможно, это какая-то генетическая реакция, отброс к предыдущим обезьянопредкам. Во всяком случае, в эпохи подъема в жизни этноса эти люди никого не устраивают - они могут быть скорее всего прислугой - подай, принеси... Но прислуга обычно не имеет семьи, точнее, у нее нет такой возможности плодиться. Потом, при благополучном государственном развитии, их начинают вдруг жалеть, любить, нежить и холить...

Сколько слёз русская литература XIX века пролила над бедным мужиком. И как она активно не любила мужика богатого...

Л.А.: Хрестоматийный пример - тургеневские герои Хорь и Калиныч - всё же трудно мне так вот нетрадиционно взглянуть на отношение к ним И.С. Тургенева...

Д.Б.: Тургенев очень ведь хотел быть объективным. Но Калиныч у него, согласитесь, как-то симпатичнее.

Я думаю вот так: тот барин, который перестал работать и медленно либо скоро спускал своё имение, - ему были симпатичны мужики того же плана, что и он сам.

Л.Г.: Потомки европеизированных «Онегиных» окончили дни в чеховских «вишнёвых садах», уступив место в жизни другим субэтносам - то есть этнической системе, являющейся элементом структуры этноса.

Д.Б.: Так вот, мужик деятельный начал со скупки поместий, потом начал строить фабрики, заводы, а потом стал и меценатом. Это он создал и Третьяковскую галерею, и русскую оперу, и множество церквей. То есть накопленные капиталы эти люди двинули на развитие культуры, и очень быстро, заметьте, очень быстро...

Л.А.: Вы хотите сказать - слишком быстро? Потому их потом и уничтожили?

Д.Б.: Не потому.

Л.Г.: Нет, они включились в уже существующую систему на равных. Мамонтовы, Морозовы, Рябушинские -это были аристократы такие же, какими в своё время были купцы Строгановы, которые стали графами. Они просто включились в систему и усилили её.

Л.А.: Лев Николаевич, в рассуждениях Дмитрия Михайловича для меня возникла некая неясность в посылках. На годы революции в России пришёлся момент «освобождения от шлака» - как вдруг надлом такой после столь обнадёживающих тенденций конца XIX века?

Л.Г.: Надлом шёл весь XIX век, и всё ниже и ниже, и 30-е годы XX века с этой мясорубкой - это низшая точка надлома. Когда нация теряет жизнеспособность, она себя уничтожает.

Л.А.: Как долго для живущего единожды на Земле длится период исторического лихолетья... Историки, писатели, мыслители, учителя наши - скажите, неужели нет никакой надежды для России?

Д.Б.: Сейчас-то как раз и появилась не только надежда, но и реальная возможность для России после прохождения низших стадий надлома выйти на плавно взбирающуюся вверх линию «золотой осени» этноса.