Штюрмер Борис Владимирович

Штюрмер Борис Владимирович

 Штюрмер Борис Владимирович

1848 - 1917

Начало карьеры

Происхождение Б.В. Штюрмера, родившегося в 1848 г., окутано некоторой таинственностью, постоянно отбрасывавшей на его жизненный путь неустранимую тень. Он был старшим сыном Владимира Васильевича Штюрмера, «скромного мирового судьи Бежецкого уезда». Владимир Васильевич, он же — отставной ротмистр Владимир Вильгельмович Штюрмер, хотя и происходил « от уроженца Остзейских губерний», но только в 1853 г., уже будучи православного исповедания, принял присягу на подданство России. В 1916 г. в Департаменте герольдии Сената установили, что отец Б.В. Штюрмера перешел в русское подданство из прусского.

По другим сведениям Б.В. Штюрмер — внучатый племянник того барона Штюрмера, который был комиссаром австрийского правительства по наблюдению за Наполеоном во время его пребывания на острове Св. Елены. Однако в 1856 г. Сенат, утверждая Владимира Вильгельмовича Штюрмера в потомственном дворянстве, даровал ему право на внесение его рода не в 4 часть родословной книги, в которой числились потомки иностранных дворянских родов, а во 2, куда попадали лица, выслужившие дворянство на военной службе.

Тот факт, что по своему происхождению В.В. Штюрмер не являлся не только потомственным дворянином, но и российским подданным, несомненно, заставлял его сына на протяжении всей своей жизни и словами, и делами сознательно, а еще более - бессознательно, доказывать как раз обратное. «Немецкая фамилия и отдаленное немецкое происхождение, — писала о Б.В. Штюрмере З.Н. Гиппиус, - видимо, мучили его: они мешали, думал он, его карьере. Ион старался играть русского коренного аристократа... «Немецкая тень» преследовала его воображение. Отсюда и русофильство сугубое, и подчеркнутое православное благочестие. Усилия Б.В. Штюрмера по затушевыванию своего истинного происхождения были весьма успешными.

Во всяком случае, А.А. Вырубова и ее венценосные друзья считали, что Б.В. Штюрмер «принадлежал к старому дворянству Тверской губернии, а не был из немецких выходцев»- Судя по всему, муссировать легенду о своей коренной русскости у Б.В. Штюрмера имелись еще более веские основания, чем его немецкая фамилия.

Секретарь Г.Е. Распутина А.С. Симанович утверждал, что Б.В. Штюрмер был «еврейского происхождения». Его отец якобы воспитывался в первой школе раввинов в Вильне, потом крестился, сделался преподавателем гимназии и впоследствии — получил дворянство. Первоначально он имел другую фамилию и только «потом стал называться Штюрмером». Проверить утверждение А.С. Симановича, чьи воспоминания вообще не отличаются большой достоверностью, не представляется возможным. Соответствующие описи Российского государственного исторического архива, в котором хранятся дореволюционные дела о принятии евреями новых фамилий, содержат не новые, а старые фамилии евреев, прежняя же фамилия В.В. Штюрмера, если он действительно был еврейского происхождения, пока что неизвестна.

Косвенным доказательством еврейского происхождения Б.В. Штюрмера современники могли воспринимать его внешние данные. «Старый уже человек, — обрисовывал Б.В. Штюрмера чиновник Министерства иностранных дел В.Б. Лопухин, — крупной фигуры, высокого роста, с некрасивым лицом, воспроизводившим своими чертами облик хищной птицы, волосом рыжий с сединою».

Косвенным доказательством еврейского происхождения Б.В. Штюрмера могли считать то, что среди его самых доверенных сотрудников всегда были выкресты — И.Я. Гурлянд, И.Ф. Манасевич (Мануйлов), Е.С. Фогель (Самойлов). Очевидно, именно еврейские корни Б.В. Штюрмера заставляли его приватно пользоваться услугами перечисленных лиц, а публично —открещиваться от евреев. Так, 12 августа 1916 г., когда на заседании Совета министров возник вопрос о наделении банкира Б.А. Каменки официальными полномочиями для командирования его в Скандинавию, Б.В. Штюрмер нарочито заметил: «Неудобно заядлого еврея представителем русского правительства». Между тем, именно в торгово-промышленной сфере интересы русского правительства за границей представляли в том числе и евреи.

Проблема «еврейского происхождения» Б.В. Штюрмера весьма типична для начала XX в. В этой связи необходимо отметить, что именно тогда среди современников широко циркулировали слухи о «еврейском происхождении» и других государственных деятелей, в том числе министра финансов П-Л. Барка, председателя Совета министров СЮ. Витте, главноуправляющего землеустройством и земледелием А.В. Кривошеина, министра внутренних дел В.К. Плеве.

Если со стороны отца родословная Б.В. Штюрмера могла вызывать у него беспокойство, то со стороны матери все, так сказать, было в полном порядке. Мать его происходила из младшей, нетитулованной линии рода Паниных. Она являлась потомком Ивана Ивановича Панина, младшего сына Ивана Васильевича и брата графов Никиты и Петра Ивановича Паниных. Праправнучкой последнего была известная кадетская функционерка графиня Софья Владимировна Панина.

Свою причастность к знаменитому роду Б.В. Штюрмер афишировал, как только мог. На стене его служебных апартаментов висели под стеклом, «напоказ», масонские знаки прадеда, скорее всего— одного из Паниных. Вниманию своих гостей Б.В. Штюрмер обыкновенно представлял и перешедший от матери фамильный альбом автографов, содержавший в себе, помимо прочего, «записи русских царей» и даже самой Екатерины II.

Не имея достаточных оснований для успешной карьеры в своей родословной, Б.В. Штюрмер, однако, обладал ими, и притом — в полной мере, в себе самом, отличаясь не просто несомненными, но блестящими умственными способностями. Будучи молодым, он уже «в совершенстве» говорил по-французски. Его отчетная научная работа, кандидатская диссертация «О праве обычном», подготовленная на Юридическом факультете Санкт-Петербургского университета, получила почетный отзыв.

Обучение в университете, равно как и общение с преподававшими в нем научными светилами, оказали огромное влияние на Б.В. Штюрмера, способствуя формированию у него либеральных воззрений. Даже в 1916 г. он, беседуя с недавним выпускником столичного университета, «вспоминал своих профессоров». После получения в 1872 г. ученой степени кандидата прав подающий большие надежды юрист поступил на службу в одно из наиболее престижных учреждений Российской империи — Канцелярию Первого департамента Сената, возглавлявшуюся обер-прокурором А.А. Половцовым. Через четыре года, в 1876 г., Б.В. Штюрмер перешел под начало графа К.И. Палена, руководившего Министерством юстиции.

Здесь, по занятии должности старшего столоначальника Департамента, Б.В. Штюрмер использовался, согласно его формуляру, «для производства дел о государственных преступлениях». Ближайшим коллегой Б.В. Штюрмера в Министерстве юстиции являлся В.Н. Коковцов, оказавшийся впоследствии одним из его предшественников на посту премьера. Из Министерства юстиции Б.В. Штюрмер вернулся в Сенат, но уже за Обер-прокурорский стол Департамента герольдии.

Общение с выдающимся представителем правительственного либерализма, занимавшим в это время наиболее прочные позиции именно в Судебном ведомстве, произвело глубокое впечатление на молодого чиновника. Показательно, что уже в 1916 г., в одной из своих речей, Б.В, Штюрмер упомянул о «деятелях Судебного ведомства, которым он обязан первыми шагами его опытности в деле государственной службы», и о графе К.И. Палене, «призванном осуществить идею суда скорого, правого и милостивого». Как общение с либеральными сановниками, так и сама атмосфера реформаторского царствования Александра II способствовали упрочению либеральных взглядов молодого чиновника, которые с особенной силой были выказаны им более явно несколько позже.

Придворная служба

Числясь по Министерству юстиции, начиная с 1878 г., когда его назначили секретарем Экспедиции церемониальных дел Министерства Императорского двора, Б.В. Штюрмер делал и карьеру при Дворе, уже в следующем году получив первое придворное звание — камер-юнкер.

С воцарением Александра III Б.В. Штюрмер начал пользоваться благосклонностью другого выдающегося представителя правительственного либерализма — графа И.И. Воронцова-Дашкова, нового министра Двора. В 1882 г., явно по протекции графа, Б.В. Штюрмер оказался на посту правителя дел Экспедиции. Даже на таком, отнюдь не самом ответственном посту, он тут же проявил свои незаурядные деловые качества.

До Б.В. Штюрмера вся работа Экспедиции по церемониальным делам велась маленькими чиновниками вроде канцелярских служителей. Закончив черную работу, они «куда-то удалялись*, а на их место являлись придворные чины: церемониймейстеры, камергеры и камер-юнкеры, которые и пожинали лавры. Б.В. Штюрмер первый в корне изменил такой порядок. Он не только сам получил придворный чин, но и выхлопотал такие же своим сотрудникам. «С этого времени, -вспоминал камергер Б.А. Татищев, — Церемониальная экспедиция сделалась одним из самых видных учреждений Министерства Двора». К отправлению своих обязанностей Б.В. Штюрмер относился отнюдь не формально — он любил и умел устраивать торжества».
 
 Пост, занимавшийся Б.В. Штюрмером по Церемониальной части, был «ответственным и весьма щекотливым». Обрисовывая круг обязанностей, лежавших на Б.В. Штюрмере, княгиня Е. Радзивилл отмечала: «Его обязанности, гораздо более сложные, чем многие склонны предполагать, заставляли его постоянно обращаться с иностранными дипломатами и требовали от него большого запаса такта, хорошего знания света и неисчерпаемого терпения... Приемы происходили почти ежедневно в течение всей зимы, и должность лица, на долю которого выпадало разрешение всех вопросов этикета, поистине, не была синекурой».

Во время службы в Экспедиции Б.В. Штюрмер приобрел репутацию «большого знатока всяких, и особенно дипломатических, церемоний». Никто лучше него не знал, «как надо разместить за столом для торжественного обеда иностранных послов, их семейства и свиту». Но еще более важным, чем приобретение Б.В. Штюрмером репутации знатока церемоний, было его сближение с Императорской фамилией.

Б.В. Штюрмер, который «всегда был чрезвычайно вежлив и любезен, стал совсем своим человеком в Зимнем дворце». Неудивительно поэтому, что в 1883г., в связи с подготовкой коронации Александра III, Б.В. Штюрмера назначили делопроизводителем Церемониального отдела Коронационной комиссии, а затем — правителем дел Канцелярии верховного церемониймейстера графа К.И. Палена, его бывшего начальника по Министерству юстиции. Именно со времени этой коронации цесаревич Николай Александрович, будущий император Николай II, стал обращать на Б.В. Штюрмера внимание.

За участие Б.В. Штюрмера в подготовке коронации Николай возвел Б.В. Штюрмера, вне правил, поскольку у него отсутствовал необходимый в таких случаях минимальный ценз пребывания в предыдущем чине, в гофмейстеры Высочайшего двора. Таким образом, долголетнее пребывание Б.В. Штюрмера на должности правителя дел Церемониальной экспедиции способствовало упрочению его знакомства с будущим императором. Благодаря службе Б.В. Штюрмера при Дворе Николай «хорошо его знал». Все говорило за то, что Б.В. Штюрмеру суждено получить еще более высокие придворные должности. Однако в начале 1890-х гг. его карьера получила совершенно неожиданный оборот.

Председатель земской управы

Службу на посту начальника Экспедиции церемониальных дел Министерства Императорского двора Б.В. Штюрмер успешно сочетал с общественной деятельностью, активно участвуя, в качестве землевладельца, в работе Тверского ведомства, где в полную силу выказался либеральный характер политических воззрений. Это земство, по сравнению с стальными, всегда было наиболее радикальным, имея в коих рядах поклонников парламентаризма. Но даже среди тверских радикалов Б.В. Штюрмер «слыл либералом».

Насколько либеральность Б.В. Штюрмера, как общественного деятеля, была не наносной, а глубокой, видно из того, что в 1891 г., после неутверждения правительством Ф.И. Ропичева, гласные выбрали в председатели земской управы именно Б.В. Штюрмера. Однако от занятия этого поста он отказался, сославшись на то, что занимает пост, который «не может покинуть». Неподдельность его либеральности выявилась еще более в следующем году. Тогда снова последовало неутверждение в должности председателя управы слишком левого кандидата и правительство назначило на нее Б.В. Штюрмера. Несмотря на то что его появление в новой роли было следствием борьбы власти с радикальной общественностью, в ее цитадели Б.В. Штюрмер уже «в две недели сумел стать общим любимцем».

Чрезвычайную популярность Б.В. Штюрмера у земцев обусловили, прежде всего, его незаурядные личные качества. Для достижения подобного успеха «нужен был недюжинный ум и выдающаяся работоспособность».

Более важной причиной популярности Б.В. Штюрмера стало то, что новый председатель управы проявил себя как мастер политического компромисса. В своем крайне деликатном положении он «маневрировал довольно удачно. Не порывая полностью с правыми гласными, составлявшими меньшинство, Б.В. Штюрмер одновременно опирался на левое крыло земства. Более того, фактически он явился проводником пожеланий лидеров оппозиции, которым он беспрекословно подчинился», заключив соглашение с ними. Соглашение это состояло в том, что Б.В. Штюрмер «будет продолжать вести дело в духе отставленной управы и вообще по указке упомянутых лидеров, которые, в свою очередь, обеспечат его от усиленной травли на земских собраниях».

Соглашение с оппозиционерами Б.В. Штюрмер полностью выполнил. Будучи председателем управы, он «избегал каких бы то ни было крупных ломок и вел земскую работу в том же направлении, как и его предшественники», т.е. те самые оппозиционные деятели, нежелательные последствия левизны которых Б.В. Штюрмер, по мысли правительства, как раз и должен был ликвидировать.

Потрафляя левым не на словах, а на деле, он «из кожи лез, чтобы освободиться от назойливых требований» консервативного губернатора П.Д. Ахлестышева. Поэтому отношения между ними даже «испортились». Отношения Б.В. Штюрмера с левыми земцами, а значит— и его деятельность на посту председателя управы, от этого только выиграли.

В итоге, по общим отзывам современников, со стоявшей перед ним «трудной и крайне щекотливой задачей» он «справился превосходно». С этого времени за Б.В. Штюрмером закрепилась, несомненно — заслуженная, слава политического миротворца, специалиста по достижению компромисса между правительством и обществом. Сохраняя на посту председателя управы «облик исполнительного агента правительственной власти», он, вместе с тем, приобрел «репутацию ловкого дипломата, умеющего осуществлять виды правительства без излишнего раздражения общественности». Благодаря этому Б.В. Штюрмер был известен высшим сферам и лично Николаю II в качестве сановника, «доказавшего в Твери способность ладить с либеральною оппозициею, не уступая ей». Приобретенная Б.В. Штюрмером репутация мастера политического компромисса стала едва ли не главной причиной его последующего возвышения.

Лучший российский губернатор

Более чем успешная деятельность Б.В. Штюрмера на посту председателя Тверской земской управы выдвинула его в ряды кандидатов на получение самых высоких должностей. Поэтому уже в 1894 г. он был назначен новгородским, а в 1896 г. — ярославским губернатором. И в том, и в другом случае Б.В. Штюрмер заявил о себе как бесспорно талантливом администраторе. Даже скупой на похвалу министр внутренних дел В.К. Плеве характеризовал Б В. Штюрмера как «лицо, приобретшее обширную административную опытность в должностях новгородского и ярославского губернаторов».

Особенно заметным оказалось пребывание Б.В. Штюрмера в Ярославле, где он, «свежий и энергичный человек, крепко державший губернию в руках», «оставил по себе большую память и, во всяком случае, как о незаурядном губернаторе ». Штюрмеровское управление Ярославской губернией современники считали «образцовым, так как никто не сомневался, что в лице Б.В. Штюрмера был хозяин губернии, каким рисует губернатора наш закон». Доказательством общественного признания его деятельности в Ярославле стало то, что при оставлении им поста губернатора местное дворянское собрание, склонное к либерализму, приобрело на имя Б.В. Штюрмера земельный ценз. Он давал право на причисление к ярославскому дворянству. После этого собрание само, без ходатайства о том Б.В. Штюрмера, приняло его в свои ряды. Новый успех Б.В. Штюрмера объяснялся не только его административными способностями.

В Ярославле, как и на посту председателя управы, Б.В. Штюрмер не отказался от своей либеральности. В роли губернатора он производил «приятное впечатление», поскольку хотел показать себя «культурным человеком» и «мягко либеральничал». Но именно тогда у Б.В. Штюрмера проявилось «подчеркнутое тяготение к церквам, священникам, вообще к "православию"». Более того, после получения губернаторского поста Б.В. Штюрмер «объявил себя консерватором уже не за страх, а за совесть». Однако консервативность Б.В. Штюрмера-губернатора являлась более нарочито демонстративной, нежели действительно глубокой.

Заложник своей немецкой фамилии, Б.В. Штюрмер пытался казаться другим консервативнее, чем он был на самом деле, поскольку консерватизм ассоциировался с русскостью. Из-за этого Б.В. Штюрмер и впоследствии производил впечатление человека, который «хочет доказать, что он русский, и старательно это доказывает». На самом деле консервативность Б.В. Штюрмера была только некоей служебной функцией, но никак не органическим элементом его личных воззрений.

В Новгороде и Ярославле, будучи консерватором на словах, на практике, как и ранее, в роли председателя земской управы, он поддерживал тесное сотрудничество с общественностью. «Надо отдать ему справедливость, – писал В.И. Гурко по поводу губернаторствования Б.В. Штюрмера в Новгородской и Ярославской губерниях, — что в обеих этих губерниях он сумел наладить отношения с местным земством. Держа перед правительством определенно правое знамя, он одновременно избегал всякого столкновения с земскими деятелями*. Хотя на посту губернатора Б.В. Штюрмер и поправел, превратившись в консервативного либерала, славу политического миротворца он закрепил за собой еще более.

Сподвижник В.К. Плеве

В 1902 г., по инициативе В.К. Плеве, Б.В. Штюрмер назначается директором Департамента общих дел МВД. В.К. Плеве, который стремился к сотрудничеству между МВД и земством, учел упрочившуюся за Б.В. Штюрмером репутацию мастера политического компромисса. Министра прельстило «проявленное Штюрмером в Твери и Ярославле уменье будто бы твердо проводить правительственную политику, не только не раздражая при этом общественности, но даже привлекая к себе ее симпатии».

В МВД способность Б.В. Штюрмера к маневрированию проявила себя в полной мере. На должности директора он зарекомендовал себя как «человек, ловкий в общении с людьми, знавший, где и кого следовало поприжать, где и кого приласкать», и как «мастер инсценировать парадные встречи и проводы». Среди высших чинов МВД Б.В. Штюрмер был «заметным деятелем». Он «действительно руководил губернаторами, так как все указания его носили практический характер и невольно импонировали его подчиненным».

Либеральные взгляды Б.В. Штюрмера не мешали их обладателю посещать консервативный салон генерала Е.В. Богдановича. Дело в том, что посетители генеральского салона принадлежали «к разным течениям общественно-политической мысли».

Серьезный удар по либеральной репутации Б.В. Штюрмера нанесла проводившаяся под его руководством осенью 1903 г. ревизия Тверского земства, лидеры которого по-прежнему не устраивали правительство своим радикализмом. В.К. Плеве предложил императору возложить ревизию именно на Б.В. Штюрмера как на человека, «близко знакомого с условиями деятельности земства Тверской губернии по прежней службе в должности председателя Тверской губернской земской управы».

Производя ревизию земства, Б.В. Штюрмер высказывал его гласным «самые либеральные мнения о деятельности земства вообще». Тем самым он подчеркивал, что порученная ему миссия ни в коей мере не имеет карательного характера. Примечательно, что и отчет о ревизии Б.В. Штюрмер выдержал в относительно беспристрастном духе. Конечно, окончательный вывод ревизора был далек от полной реабилитации оппозиционеров. Однако, отметив, что деятельность «этих лиц всегда как бы на границе дозволенного и потому почти никогда не выливается в такие формы, которые могли бы служить достаточным основанием для привлечения к ответственности», он подчеркивал далее, что общественностью «в их деятельности предполагается более глубокое содержание, чем оно в действительности». Следовательно, в интерпретации Б.В. Штюрмера действительная оппозиционность тверских радикалов была намного меньше оппозиционности, закрепленной за ними молвой.

После ревизии, в самом начале 1904 г., последовал роспуск Тверского губернского и Новоторжского уездного земств, запрет их наиболее активным членам заниматься общественной деятельностью и высылка самых оппозиционных земцев. Авторство репрессивных мер общественность, естественно, приписала Б.В. Штюрмеру. Именно с этого времени он имел репутацию «крайнего реакционера». Данная репутация была заслужена им явно по недоразумению.

Инициатором наложения на земцев-радикалов репрессалий являлся не лично Б.В. Штюрмер, а непосредственно царь. Это видно, в частности, из следующей записки, посланной Николаем В.К. Плеве 1 января 1904 г.: «Прошу Вас приехать ко мне завтра, в пятницу, в 3 часа по делу о Тверском губернском земстве и особенно о новоторжском. Настало время треснуть неожиданно и крепко». Доложить императору свои соображения о результатах ревизии Б.В. Штюрмер получил возможность через неделю, 9 января. «Днем, — записал тогда Николай, — принял Штюрмера с его интересным докладом о тверских земских делах». Лично Б.В. Штюрмер «был против ссылок земцев». Более того, не имело оснований и мнение о том, что он якобы рекомендовал выбранную управу не утверждать, а назначить ее от правительства. Отметая в 1917 г. подобного рода обвинения, Б.В. Штюрмер заявил: «Это мне приписывают. Не я был виновен в этом. Жив еще Крыжановский, с которым я говорил. Мы говорили, надо назначить вторые выборы, и тогда можно назначать. К сожалению, это не прошло и легло на меня». Оправдания Б.В. Штюрмера заслуживат доверия, поскольку его отчет о ревизии никаких практических рекомендаций не содержал. Тем не менее, престиж у общественности Б.В. Штюрмер потерял. Но это ни в коей мере не поколебало его престижа у Николая. За ревизию Тверского земства он «изъявил» Б.В. Штюрмеру «высочайшую благодарность».

Авторитет Б.В, Штюрмера в глазах Николая был столь значителен, что летом 1904 г., сразу после убийства В.К. Плеве Б.В. Штюрмер казался императору самым естественным

кандидатом на пост министра внутренних дел. Николай даже подписал соответствующий указ. Практически состоявшееся назначение Б.В. Штюрмера преемником В.К. Плеве предотвратила вдовствующая императрица Мария Федоровна. Министерский портфель из рук Б.В. Штюрмера ускользнул. Однако царь не забыл его.

Лидер петербургской бюрократии

После появления в роли министра внутренних дел князя П.Д. Святополк-Мирского Николай назначил Б.В. Штюрмера членом Государственного совета, хотя у него не имелось необходимого для такого высокого назначения формального служебного ценза пребывания на посту министра или звания сенатора. Такое назначение составляло «совершенно исключительный пример в истории русской бюрократии». Новый член Государственного совета вошел в Департамент законов. Одновременно, во второй половине 1904 г., Б.В. Штюрмер посвящал свои досуги салону генерала Е.В. Богдановича. Там он рассыпался в инвективах по адресу конкурентов — П.Д. Святополк-Мирского и СЮ. Витте.

В январе 1905 г., когда уход в отставку П.Д. Святополк-Мирского стал вопросом времени, Николай снова вспомнил о Б.В. Штюрмере. Он «был вызван в Царское Село и вернулся министром». После этого оппозиционный журналист Л.М. Клячко беседовал с Б.В. Штюрмером, как с министром внутренних дел, причем он «высказывал либеральные по тому времени мысли». Однако, в конце концов, министром внутренних дел был назначен А.Г. Булыгин. Несмотря на неудачу, постигшую его на пути к получению министерского портфеля, Б.В. Штюрмер сумел доказать, что среди представителей тогдашней бюрократической элиты он играет одну из главных ролей.

Именно Б.В. Штюрмер дал первый толчок политическому самоопределению представителей консервативно-либерального крыла столичной бюрократии. Сразу после царского рескрипта, данного 18 февраля 1905 г. А.Г. Булыгину и извещавшего о намерении Николая создать народное представительство, т.е. Государственную думу, Б.В. Штюрмер стал приглашать к себе на совместное обсуждение политических вопросов некоторых из своих коллег по Государственному совету, сенаторов и чиновников, находившихся на службе преимущественно в МВД. Всего на штюрмеровской квартире собиралось до 30—40 человек.

Основанные Б.В. Штюрмером собрания переместились, из-за тесноты его квартиры, сначала к графу С.А. Толю, а затем к графу А.А. Бобринскому. Собрания эти стали предтечей Отечественного союза, элитарной политической организации, действовавшей в 1905—1906 гг. Впоследствии, в 1906 г., на основе Отечественного союза возникли Правая группа реформированного Государственного совета и Постоянный совет Объединенного дворянства.

Председателем Президиума Отечественного союза являлся граф А.А. Бобринский. Он был на «ты» с Б.В. Штюрмером и одним из его «близких друзей». Заместителями А.А. Бобринского члены Отечественного союза выбрали А.П. Струкова, родственника жены Б.В. Штюрмера, и А.А. Нарышкина.

Программа Союза выражала идеологию «старого», «дворянского», консервативного либерализма. Члены Союза выступали против установления «такого парламентского строя, при котором (в противоположность режиму, существующему, например, в Германской империи и Соединенных Штатах) министры обязательно назначаются из среды большинства палаты и ответственны не пред главою государства, а пред палатою». Следовательно, консервативно-либеральные сановники, будучи противниками парламентаризма, заявляли себя сторонниками конституционно-дуалистической системы. Члены Отечественного союза отмежевывались не только от либеральной оппозиции, но и нарождавшегося черносотенного движения. Они полагали, что «народная расправа» со «смутой», революция справа, также, как и революция слева, «угрожала бы государству неисчислимыми бедствиями, обагрила бы кровью всю Россию и ввергла бы страну во все ужасы анархии».

Члены Союза, в качестве консервативных либералов, не возражая против расширения избирательного права, были «решительно против» его распространения «в равной мере на всех и каждого». Они полагали, что прямая подача голосов «неосуществима без явной опасности для государства, так как при этом порядке в Государственной думе могут получить преобладание элементы разрушительные». В качестве представителей национал-либерализма, члены Союза признавали лозунг «Россия для русских» и «начало целости и нераздельности Русского государства, с допущением для окраин лишь таких вызываемых местными условиями особенностей, которыми не нарушилось бы единство России». В то же время они закрепляли за властью обязанность «оберегать законные интересы» «иноплеменных частей населения» и «содействовать их хозяйственному и культурному развитию».

Консервативные либералы сочувствовали «началу веротерпимости» и не желали «принудительно навязывать православную веру другим, ни насильственно удерживать в лоне православной церкви людей, духовно от нее отпавших», хотя и считали, что «православная церковь должна и впредь оставаться господствующею». Выступая за «самое широкое распространение общего и профессионального образования », члены Союза хотели, чтобы школа «не только обучала, но и воспитывала в духе религиозном и патриотическом».

Несомненно, что в конкретном контексте политического спектра начала XX в. Б.В. Штюрмер являлся правым. Однако не крайне правым, не черносотенцем, т.е. сторонником свертывания политических реформ 1905—1906 г., а правым либералом, т.е. сторонником консервативно-либерального режима конституционно-дуалистической монархии, водворившегося в результате этих реформ. Новый режим соединил конституцию и самодержавие через его ограничение только в области законодательства, а не управления. Но Б.В. Штюрмер как раз и мечтал о «самодержавии, находящемся в комбинации с конституционным режимом». Таким образом, он был не реакционером, каковым он оказался бы в случае отстаивания абсолютистского идеала неограниченного самодержавия, а консервативным либералом, дуалистом, т.е. представителем правого крыла правительственного либерализма.

В ходе окончательного конституирования думской монархии грань, разделяющая крайних правых и дуалиста Б.В. Штюрмера, стала очевидной, прежде всего для него самого. Уже 16 февраля 1906 г. он говорил А.В. Богданович, что «теперь только жалко и смешно слышать все эти разговоры Грингмута, Никольского (Бориса) и других, с пафосом ратующих за самодержавие, все это— «рыцари печального образа», «Дон-Кихоты». Очевидно, что Б.В. Штюрмер принадлежал к тем представителям бюрократической элиты, которые предпочитали дистанцироваться от крайне правых.

Подобно Б.В. Штюрмеру, дистанцировались от черносотенцев и сановники из Правой группы Государственного совета, членом которой он стал после превращения Совета в верхнюю палату. Идеология членов группы, вытекавшая из программы Отечественного союза, базировалась на признании незыблемости Основных законов 1906 г., проникнутых идеей конституционно-дуалистической системы. Именно поэтому правые сановники дистанцировались одновременно и от леволиберальных деятелей, выступавших за введение парламентаризма, т.е. за ограничение царской власти, путем расширительного толкования конституции в области не только законодательства, но и управления.

Как и его единомышленники по Правой группе, Б.В. Штюрмер являлся сторонником сохранения конституционно-дуалистической системы. «Вообще моя теория, — подчеркивал Б.В. Штюрмер, имея в виду думскую монархию, — была поддержание той системы и того государственного строя, которые были».

Будучи членом верхней палаты, Б.В. Штюрмер, как мастер политического компромисса, вел по поручению Правой группы переговоры с лидерами других групп «во время сложных советских голосований». Факты поручения подобного рода переговоров именно Б.В. Штюрмеру свидетельствуют о том, что он пользовался огромным авторитетом не только у правых, но и левых коллег по верхней палате. Когда возник вопрос об уходе Б.В. Штюрмера от активной деятельности в Государственном совете, его председатель М.Г. Акимов отметил, что «правое крыло Совета лишается большой силы». Столь же огромным авторитетом Б.В. Штюрмер пользовался и у Николая. Как вспоминал сам Б.В. Штюрмер, в бытность его членом верхней палаты ему приходилось «докладывать государю очень часто, при чем государь спрашивал меня о делах Государственного совета». Немногие члены Государственного совета могли похвастаться такими отношениями с монархом.

Конкурент П.А. Столыпина

Еще более ярким подтверждением того, что Б.В. Штюрмер пользовался огромным авторитетом не

только у представителей бюрократической элиты, но и у царя, является обстоятельство, связанное с тем, что на протяжении всего периода думской монархии он постоянно фигурировал в качестве непременного кандидата на самые высокие посты, будучи реальным конкурентом П.А. Столыпина.

Так, уже 21 апреля 1906 г. главноуправляющий землеустройством и земледелием А.П. Никольский, сообщил А.В. Богданович, что кандидатом в министры внутренних дел «одни называют Столыпина, а другие— Штюрмера». В списке правительства, призванного заменить кабинет

С.Ю. Витте, Б.В. Штюрмер фигурировал, наряду с П.Н. Дурново и А.С. Стишинским, как один из кандидатов на пост министра внутренних дел.

В очередной раз кандидатура Б.В. Штюрмера в руководители МВД всплыла менее чем через два года. Л.А. Тихомиров записал в своем дневнике 25 февраля 1908 г., что в преемники П.А. Столыпина «прочат Штюрмера». Хотя он оказался в коллизии с П.А. Столыпиным, разногласия между ними не носили принципиального характера — оба были дуалистами, сторонниками конституционно-дуалистической монархии, однако первый — более ортодоксальным, а второй — более умеренным. Оспоривая тактические союзы П.А. Столыпина с оппозиционерами, Б.В. Штюрмер не ставил под сомнение столыпинские реформы, тем более, что многие из них фигурировали в программе Отечественного союза.

В разработке и проведении некоторых из столыпинских реформ он участвовал непосредственно. Вначале 1907г., как «особо приглашенное» лицо, Б.В. Штюрмер выступил на заседании правительства, посвященном обсуждению реформы губернских учреждений. В Государственном совете он оказывал поддержку П.А. Столыпину и его ближайшему сотруднику по аграрной реформе, главноуправляющему землеустройством и земледелием А.В. Кривошеину «в их начинаниях в области устройства крестьян». Тем не менее, в 1909 г. кандидатура Б.В. Штюрмера стала котироваться во время кризиса, разразившегося по поводу штатов Морского генерального штаба, когда дуалисты из Государственного совета предъявили кабинету П.А. Столыпина обвинение в потворстве парламентаристам.

После заседания правительства, состоявшегося 7 апреля 1909 г., министры говорили о том, что члены Правой группы «наметили Штюрмера в председатели Совета министров и будто Штюрмер объявил, что оставит всех министров и объявит либеральную программу — свободу печати и отмену исключительного положения». Надежды правых сановников на политическое возвышение Б.В. Штюрмера были не случайными. Николай действительно вспомнил о нем и в самый разгар министерского кризиса вызвал его в Царское Село. По возвращении в столицу Б.В. Штюрмер обратился к корреспонденту кадетской «Речи» Л.М. Клячко и предложил ему напечатать под видом анонимной «беседы» свою политическую программу. Б.В. Штюрмер надеялся на то, что одновременно с «беседой» будет напечатан и указ о его назначении премьером.

Уникальность этой «беседы» объясняется не только обстоятельствами, сопровождавшими ее появление, но и тем, что в ней содержался символ веры тех правых сановников, которые, подобно Б,В. Штюрмеру, будучи дуалистами, противостояли, с одной стороны, черносотенцам, выступавшим за неограниченное самодержавие, а с другой — кадетам и левым октябристам, исповедовавшим идею парламентаризма.

Б.В. Штюрмер констатировал, что «в обществе и печати составилось весьма превратное мнение о той части бюрократии, которая обобщается одним именем — правых». От лица своих единомышленников он заявлял: «мы — правые, вопреки установившемуся в обществе мнению о том, будто по натуре своей состоим любителями исключительных положений, вопреки этому, мы отлично сознаем, что ни одна сторона жизни не может развиваться правильно и нормально при отсутствии твердых и постоянных законоположений или при их игнорировании. Если мы и являлись защитниками тех или иных исключительных мероприятий, то не по принципу, а только потому, что считали их неизбежным в данный момент злом».

Полагая, что «необходимо приступить к переоценке ценностей», Б.В. Штюрмер приходил к заключению, что в результате нее «рассеялась бы легенда о том, что реакция составляет профессию правых бюрократов». Он утверждал «с полной уверенностью, что среди так называемых правых бюрократов течение к возврату к старому столь ослабло и имеет столь мало приверженцев, что серьезно считаться с ним не приходится». Согласно заверению Б.В. Штюрмера, «за три с лишним года совершенно определенно установилось, что в высших кругах бесповоротно оставлена мысль о старом и все направлено к созданию рациональных форм нового строя». «Я, — давал он публичную клятву, наделяя свои слова сугубой достоверностью, — совершенно категорически могу уверить, что отступление от начал манифеста 17 октября не будет допущено ни в каком случае».

Принципиальное отличие «правой бюрократии» от «представителей крайних правых течений общественных», т.е. черносотенцев, Б.В. Штюрмер видел в том, что она «вовсе не задается задачей, во что бы то ни стало идти против тех требований, которые предъявляет жизнь стране». «Подразделение бюрократов на правых и либералов, — полагал Б.В. Щтюрмер, — требует весьма осторожного отношения. Быть может, так называемые либералы не столь преданны прогрессу, сколь правые считаются преданными реакции. Если правые чем-либо отличаются от их коллег, прослывших либералами, то, пожалуй, тем, что они не забегают вперед в области предначертаний верховной власти, но зато эти предначертания правые всегда будут выполнять. И выполнят на деле, а не на словах». Очевидно, с точки зрения Б.В. Штюр-мера правые сановники, т.е. те, кого по недоразумению считали реакционерами, на самом деле, в отличие от псевдолибералов, были представителями истинного либерализма.

Единственным отличием настоящих либералов от псевдолибералов состояло, по мнению Б.В. Штюрмера, в том, что первые были либеральны ровно настолько, насколько либеральным являлся монарх, между тем как вторые единоличной монополии на инициативу проведения реформ, которая принадлежала монарху как главе государства, не признавали. Иными словами, правые сановники выступали не против реформ вообще, а против того, чтобы они выходили за рамки легитимности, в чем, действительно, нельзя не усмотреть известного соответствия канонам либерализма.

Воплощения политической программы Б.В. Штюрмера в 1909 г. так и не произошло — П.А. Столыпин остался. Когда, как в 1904 и 1905 гг., Б.В. Штюрмер был уже на волосок от власти, чаша ее снова не коснулась его уст. Однако кризис, развернувшийся в начале 1911 г. по поводу введения земства в Юго-Западном крае, в очередной раз выдвинул Б.В. Штюрмера. «О министре внутренних дел, — отметил Л.А. Тихомиров 7 марта 1911 г., — слухи разные: говорят о Штюрмере, о Курлове». Граф И.И. Толстой записал 8 марта, что заместителями П.А. Столыпина «названы Штюрмер или Макаров». Но уже в тот же день А. А. Бобринский категорически заключил: «Не Штюрмер и не Кривошеий, а Коковцов».

Кроме того, в 1911 г. Б.В. Штюрмер едва не попал в обер-прокуроры Святейшего синода. Его кандидатуру на этот пост поддерживали близкие к императору князь В.П. Мещерский и Г.Е. Распутин. Позднее степень близости своих отношений с Б.В. Штюрмером старец явно преувеличивал. Согласно официальной справке о старце, составленной после 1913 г. и обобщившей данные за предыдущее время, среди его близких знакомых Б.В. Штюрмер не значился. Поскольку какой-либо роли при формировании правительства представители «безответственных влияний» не играли, Б.В. Штюрмер в обер-прокуроры не попал.

Путь во власть

Постоянные неудачи, которые постигали Б.В. Штюрмера в связи с его попытками добиться власти, не означали того, что царь о нем забыл. Наоборот, Николай по-прежнему оказывал Б.В. Штюрмеру знаки особого благоволения. В 1913 г., во время празднования трехсотлетия дома Романовых, он сопровождал императора и его семью при посещении ими Твери, подновив давнюю симпатию Николая. Впоследствии он ценил Б.В. Штюрмера как человека, «много потрудившегося» в это время.

Осенью 1913 г., в связи с неутверждением левых кандидатов в городские головы Москвы, возникла ситуация, похожая на ту, которая была в 1892 г., после неутверждения выбранного председателя Тверской управы. Николай решил воспользоваться опытом Б.В. Штюрмера по разрешению конфликтов между властью и обществом и предложить ему место московского городского головы по назначению. Министр внутренних дел Н.А. Маклаков получил относительно этого «прямые указания от государя». В пользу назначения Б.В. Штюрмера говорила не только его репутация мастера политического компромисса, но и то, что, будучи членом дворянского общества Москвы, он пользовался в ней бесспорным авторитетом.

Показательно, что в феврале 1912 г., во время чрезвычайного Московского губернского дворянского собрания, оно выбрало именно Б.В. Штюрмера для передачи губернатору приглашения прибыть на дворянское собрание. Считая свое назначение в Москву предрешенным, Б.В. Штюрмер пригласил к себе для беседы Л.М. Клячко. Но на этот раз дорогу Б.В. Штюрмеру перебежал председатель Совета министров В.Н. Коковцов. Он лично уговорил Николая отказаться от замещения должности городского головы не избранным, а назначенным лицом.

Он приобрел «значительное влияние и к его голосу стали прислушиваться». Постановления салона доводились о сведения председателя Совета министров И.Л. Горемыкина и правых министров и, через самого Б.В. Штюрмера, до министра Двора графа В.Б. Фредерикса. Сточки зрения политической ориентации посетителей салона их состав был достаточно широк — от центра до крайне правых.

Контакта с черносотенными организациями салон демонстративно не поддерживал. В этом проявилось отмеченное выше отличие правых бюрократов, являвшихся консервативными либералами, от крайне правых, чуждых какому бы то ни было либеральному флеру. Посетители салона хотели выработать «оборонительную позицию в интересах отстаивания территориальной и политической целости России, установленного образа правления и сложившегося правопорядка управления». Таким образом, они выступали за сохранение конституционно-дуалистической системы, замену которой парламентаризмом, путем образования «министерства общественного доверия», отстаивали лидеры оппозиционного Прогрессивного блока, объединившего в августе 1915 г. большинство фракций Думы и Государственного совета. Очевидно, что рассмотрение злободневных вопросов посетители салона производили с точки зрения консервативного либерализма. Эту точку зрения они проводили без излишней прямолинейности, чему способствовали индивидуальные особенности хозяина салона.

«Осторожность в словах, — писал о Б.В. Штюрмере Л.М. Клячко, — создавала среди лиц, приходивших с ним в соприкосновение, впечатление умеренности, которое находило подкрепление в том, что о наиболее острых вопросах он говорил без особой раздражительности». Пребывание Б.В. Штюрмера во главе влиятельного консервативно-либерального салона опять обратило на него внимание царя. «Значение политического салона Б.В. Штюрмера, — подчеркивал один из его участников, — не могло, конечно, не выдвинуть его имя, как политического деятеля, стоявшего на страже монархических устоев, и его деятельность не могла не вызвать внимания к нему со стороны высоких сфер». Однако, прежде всего, обращение царского внимания на Б.В. Штюрмера было вызвано возникновением Прогрессивного блока.

Николай, разделявший умеренно-дуалистические взгляды, хотел добиться компромисса с оппозицией на условии сохранения дуалистической системы при допущении в нее элементов парламентаризма. И.Л. Горемыкин, державшийся ортодоксально-дуалистической позиции, для этого не подходил. Между тем, составной частью представления Николая о Б.В. Штюрмере было мнение об умеренности и надпартийности его воззрений. В 1913 г. Николай характеризовал Б.В. Штюрмера как «осторожного и деликатного человека», находящегося «вне всяких партий». Но самое главное — Б.В. Штюрмер имел у царя репутацию мастера политического компромисса — «человека, особенно пригодного для умиротворения разыгравшихся страстей». Б.В. Штюрмер казался Николаю «лицом, удовлетворяющим требованиям сожительства с общественностью». Именно для примирения с оппозиционной общественностью царь и решился на замену И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером.

Не исключено, что в выдвижении кандидатуры К Б Штюрмера более сознательное участие приняли главноравляющий Собственной канцелярией царя А.С. Танеев и начальник Царскосельского дворцового управления генерал князь М.С. Путятин. П.Л. Барк полагал, что Б.В. Штюрмер «был рекомендован государю» именно А.С. Танеевым. Если учесть, что Б.В. Штюрмер назначался царем на пост премьера в качестве специалиста по достижению соглашения между властью и либеральной оппозицией, версия П.Л. Барка получает большую вероятность, поскольку А.С. Танеев заигрывал «с либеральной частью общества». Согласно А-С. Путилову, впервые кандидатура Б.В. Штюрмера была выдвинута князем М.С. Путятиным. Однако эта версия кажется менее предпочтительной. М.С. Путятин «всегда живо интересовался политикою». Но все знали, что царь его «не любит», из-за чего положение князя при Дворе отличалось куда меньшей самостоятельностью, чем положение А.С. Танеева. М.С. Путятин только «пожимал с сочувствием руки, но слова сказать не мог». Так или иначе, но в конечном итоге судьбу Б.В. Штюрмера решил царский выбор.

Б.В. Штюрмер и «безответственные влияния»

Широкое распространение среди современников и исследователей получила версия об организации назначения Б.В. Штюрмера царицей, Г.Е. Распутиным и их окружением. Несостоятельность этой версии видна, прежде всего, из того, что, согласно «Выписке из данных наружного наблюдения» за старцем, на протяжении января 1915 — января 1916 г., вплоть до 20 января 1916 г., т.е. до назначения Б.В. Штюрмера, Г.Е. Распутин никогда с ним не встречался, а следовательно, не мог и организовывать его назначение. Встреча старца с Б.В. Штюрмером состоялась 21 января. Для выяснения степени непосредственной причастности старца к назначению Б.В. Штюрмера сведения выписки обладают особой ценностью, поскольку инициатива ее составления принадлежала противнику Г.Е. Распутина и конкуренту Б.В. Штюрмера, министру внутренних дел А.Н. Хвостову. Предполагая представить выписку царю в качестве разоблачительного материала, последний был заинтересован в том, чтобы выпячивать малейшие факты вмешательства старца в государственное управление.

В конце 1915 г. Г.Е. Распутин выступал не только против увольнения И.Л. Горемыкина, но и за усиление его политической роли. В октябре старец поддержал идею об отставке министра иностранных дел С.Д. Сазонова, соединении этого поста с постом премьера и назначении И.Л. Горемыкина канцлером Российской империи. Со старцем солидаризировался князь М.М. Андроников.

Рекомендации представителей «безответственных влияний» царь во внимание не принял. Более того, Николай решил уволить И.Л. Горемыкина. Поэтому в начале ноября Г.Е. Распутин и Александра Федоровна также выступали за увольнение И.Л. Горемыкина и допускали возможность назначения его преемником министра юстиции А.А. Хвостова. Однако 12 ноября Г.Е. Распутин, а вслед за ним, 13 ноября, и царица выступили категорически против замены И.Л. Горемыкина А.А. Хвостовым.

В течение второй половины ноября — декабря Александра Федоровна писала мужу в Ставку каждый день, за исключением перерывов с 17 по 24 ноября, с 4 по 11 и с 23 по 29 декабря, когда Николай находился в Царском Селе. Ни в одном из писем указанного периода царица ни разу не упомянула о необходимости замены И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером. Между тем, если бы в конце 1915 г. у Александры Федоровны или Г.Е. Распутина действительно появилась мысль о подобной замене, то эту мысль императрица непременно зафиксировала бы на бумаге.

Именно так Александра Федоровна поступила относительно предположения о замене министра финансов П.Л. Барка председателем Правления Соединенного банка графом В.С Татищевым. Кандидатура графа была выдвинута его свойственником, министром внутренних дел А.Н. Хвостовым, и поддержана (без всяких последствий) Г.Е. Распутиным, Александрой Федоровной и М.М. Андрониковым.

Раз о замене И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером императрица ничего не написала, то, следовательно, в конце 1915 г., когда Николай задумал эту замену, Александра Федоровна и Г.Е. Распутин по-прежнему полагали, что увольнять И.Л. Горемыкина не стоит. Но это и означает, что кандидатуру Б.В. Штюрмера Николай выбрал независимо от супруги и старца.

В свои намерения Николай посвятил их только после 23 декабря, по возвращении из Могилева. Царица, узнав от мужа о его желании назначить Б.В. Штюрмера, беспрекословно приняла точку зрения царя, хотя совсем недавно об увольнении И.Л. Горемыкина она даже не задумывалась. «Я полагаю, — писала царица Николаю 4 января 1916 г., — что стоит рискнуть немецкой фамилией, так как известно, какой он верный человек, и он хорошо будет работать с новыми энергичными министрами». После встречи с Г.Е. Распутиным А.А. Вырубовой царица, передавая Николаю мнение старца, сообщала 9 января, что «наш Друг сказал про Штюрмера: не менять его фамилии и взять его хоть на время, так как он, несомненно, очень верный человек и будет держать в руках остальных». Показательно, что мнение Г.Е. Распутина дословно совпадало с мнением Александры Федоровны.

В ходе подготовки назначения Б.В. ШтюрмеранеГ.Е. Распутин, узнавший мнение императрицы от А.А. Вырубовой, повлиял на Александру Федоровну, а она на него, точно также как не царица повлияла на царя, а Николай на супругу. В первой половине января 1916 г., когда назначение Б.В. Штюрмера было Николаем уже предрешено, в пользу этого назначения стали агитировать петроградский митрополит Питирим и журналист И.Ф. Манасевич-Мануйлов.

О близости замены И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером Питирим узнал от своего секретаря И.З. Осипенко, общавшегося с Г.Е- Распутиным 4, 5 и 6 января 1916 г., а И.Ф. Манасевич — от Питирима. Согласно показаниям И.Ф. Манасевича, которые соотносятся с другими источниками, после первой встречи с Питиримом, когда И.Ф. Манасевич узнал о назначении Б.В. Штюрмера, «на завтра или на послезавтра И.Ф. Манасевич снова встретился с митрополитом. В этот день Питирим, желая поддержать кандидатуру Б.В. Штюрмера перед императором, отправил ему телеграмму в Ставку. Ответная телеграмма Николая, датированная 10 января и приглашавшая Питирима в Могилев, была получена митрополитом « назавтра, кажется, или в тот лее самый вечер». Следовательно, первая встреча И.Ф. Манасевича с Питиримом произошла 7 или 8 января 1916 г., т.е. уже много позже того, как кандидатуру Б.В. Штюрмера выбрал Николай.

Хотя оба они, подобно царице и Г.Е. Распутину, не имели никакого отношения к выбору царем кандидатуры Б.В. Штюрмера, современники считали, что в ее проведении Питирим и И.Ф. Манасевич сыграли решающую роль. Однако, до самого назначения Б.В. Штюрмера Питирим этого сановника «не знал совершенно» и «никогда не видал». Очевидно, что выдвигать кандидатуру незнакомого ему деятеля Питирим не имел никакого резона. Что касается И.Ф. Манасевича, то он с января 1915 до 20 января 1916 г., когда последовало назначение Б.В. Штюрмера, с Г.Е. Распутиным не общался, а следовательно — и не мог ему рекомендовать Б.В. Штюрмера. Следовательно, видя в нем ставленника «безответственных влияний», современники, а вслед за ними — и исследователи, пребывали в глубоком заблуждении.

Получение премьерского портфеля

При подготовке назначения Б.В. Штюрмера камертон давал Николай. По возвращении из Могилева он послал к В. Штюрмеру записку с вызовом его в Царское Село, а 18 января записал в своем дневнике: «В 2 ч принял Штюрмера, которому предложил место председателя Совета министров. Переговорил с ним о всех наиболее важных вопросах».

Поскольку вопросы, затронутые Николаем и его собеседником, были важнейшими пунктами программы Прогрессивного блока, внимание, оказанное царем этим вопросам, как и мнение Б.В. Штюрмера о необходимости их учета, свидетельствовали о наличии у них обоих очевидного стремления к установлению компромисса с оппозицией. Данное стремление выявилось еще более, когда собеседники коснулись «вопроса о Государственной думе ». Конкретно речь шла о взгляде на созыв Думы И.Л. Горемыкина, полагавшего, что ее занятия должны быть ограничены сроком в две — три недели и только рассмотрением бюджета. Специально отметив, что «таково мнение Горемыкина», а не его, царь напрямую спросил собеседника, как он к этому относится. Б.В. Штюрмер ответил, что относится «к этой постановке вопроса отрицательно», поскольку для недоверия к Государственной думе «не видит причин». Б.В. Штюрмер полагал, что «нельзя заранее показывать недоверие Думе». В очередной раз он выступил в амплуа политического миротворца. Николай выразил сочувствие этому взгляду, заявив, что «считает возможным Государственной думе работать», находя «нежелательным сокращение» ее деятельности и «высказывание недоверия».

В конце беседы, царь, подчеркнув, что разделяет мнения Б.В. Штюрмера по всем затронутым вопросам, предложил ему премьерство. При этом Николай повелел новому премьеру «принять все меры» к тому, чтобы «правительство избегало всяких конфликтов с Государственной думой», и дал «определенные инструкции» «улучшить отношения между правительством и палатами ».

Расставшись со своим собеседником, император послал главноуправляющему Собственной канцелярией А.С. Танееву следующую записку: «Пришлите мне указ о назначении члена Государственного совета гофмейстера Штюрмера председателем Совета министров. Николай. 18 января 1916 г. Царское Село».

Избрание царем консервативно-либерального сановника, имевшего репутацию мастера политического компромисса, говорило само за себя. Миссия, которую возложил на преемника И. Л. Горемыкина Николай, состояла, по его собственному признанию, в том, чтобы «установить соглашение между Думой и правительством» и «сгладить отношения с обществом». «На Штюрмера, — телеграфировал английский посол — возлагались большие надежды, что он положит начало более либеральной и примирительной политике».

Вместе с тем замена И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмером мыслилась императору как акция, не выходящая за границы дуалистической системы, при которой законодательные палаты лишены влияния на формирование кабинета. Назначая к В. Штюрмера, Николай показывал, что «создание правительства есть дело, принадлежащее исключительно верховной власти, и страна обязана признавать «заслуживающим доверия» то правительство, которому оказывает доверие верховная власть »- Одновременно царь надеялся, в полном соответствии с дуалистической системой, на «достижение такой совместной с Государственной думой работы, при которой Государственная дума явилась бы в роли послушной сотрудницы правительства». Таким образом, его появление в роли премьера было обусловлено не влиянием «темных сил», а желанием императора добиться компромисса с Прогрессивным блоком путем замены неуступчивого И.Л. Горемыкина более либеральным сановником. Если учесть, к тому же, что в течение предыдущих 12 лет Б.В. Штюрмер уже шесть раз (в 1904, 1905, 1906, 1909, 1911 и 1913 гг.) оказывался на волосок от получения власти, странным должно показаться не то, что в январе 1916 г. назначили премьером именно его, а то, что его не назначали премьером так долго.

Премьер и Дума

Назначение 20 января 1916 г. председателем Совета министров Б.В. Штюрмера оказало решающее влияние на последующее развитие политического процесса. Учитывая обстоятельство, связанное с тем, что И.Л. Горемыкин по вопросу об отношении к Думе придерживался более правых взглядов, чем его преемник, то назначение Б.В. Штюрмера надо признать осторожным, но бесспорным сдвигом влево.

В отличие от И.Л. Горемыкина, ради соглашения с оппозицией новый премьер был готов на допущение в политическую практику элементов парламентаризма. Сразу после назначения Б.В. Штюрмер заявил министру народного просвещения графу П.Н. Игнатьеву, что «приложит все силы, чтобы войти в контакт и сговориться с общественностью».

В роли идеолога примирительной политики Б.В. Штюрмера подвизался И.Я. Гурлянд, теперь уже — член Совета министра внутренних дел. Этот пост он получил еще при П.А. Столыпине, поскольку был, сообщил Б.В. Штюрмер императору в августе 1916 г., «ближайшим сотрудником» знаменитого премьера. Будучи политическим советником Б.В. Штюрмера, в его сношениях с Думой И.Я. Гурлянд играл «такую же роль», как и при П.А. Столыпине, имел «хорошее влияние» на Б.В. Штюрмера и между ним и Думой «устанавливал политику примирительную». Возвышение И.Я. Гурлянда свидетельствовало о преемственности между политикой П.А. Столыпина и Б.В. Штюрмера. Именно поэтому он являлся сторонником соглашения правительства с Прогрессивным блоком на условии сохранения дуалистической системы.

Б.В. Штюрмер осознавал, что уступки могут быть использованы оппозицией против правительства. Премьер надеялся, что сумеет контролировать политический процесс и «при либеральном отношении своей политики сжимать в нужных случаях в бархатных перчатках не отвечающие его задачам те или иные порывы общественности». Впрочем, пока Прогрессивный блок не занял по отношению к новому премьеру четкой позиции, во время беседы с журналистами, появившейся в печати 20 января, Б.В. Штюрмер тешил себя иллюзиями относительно возможности соглашения между правительством и оппозицией.

Б.В. Штюрмер заявил собеседникам, что «твердо усвоил мысль» — «с введением в государственный строй новых законодательных учреждений правительство получило полную возможность плодотворной и реальной работы по осуществлению стоящих на очереди преобразований». «Этой же мысли, — подчеркивал новый премьер, — я держусь и теперь и уверен, что если между законодательными учреждениями и правительством не будет взаимной предвзятости, взаимной мелкой подозрительности, которой я лично чужд, то правительство сумеет найти общий язык с законодательными учреждениями». «Я искренно верю, — заключал Б.В. Штюрмер, — что и общественные и правительственные учреждения одинаково работают на пользу государства» и что «в дружном сотрудничестве с общественными силами мы доживем до лучших, светлых дней, ожидающих Россию и ее союзников». В этих заявлениях черносотенцы увидели измену правому делу.

«Новый премьер, — сообщал черносотенный идеолог К.Н. Пасхалов председателю Союза русского народа А.И. Дубровину, — поспешил отречься от солидарности партийной и расшаркаться перед «общественностью», этим новым фетишем либерального словоблудия. Признак — далеко не утешительный, а если предшественник его устранился по разногласию о том, в каких пределах допустить безобразничать в предстоящую сессию Государственной думы— то и вовсе плохой». Необходимо подчеркнуть, что удаление И.Л. Горемыкина произошло именно по той самой причине, о которой упомянул К.Н. Пасхалов. Опасения черносотенцев были полностью оправданны.

В тот же день, когда состоялась беседа, т.е. 20 января, Б.В. Штюрмер посетил председателя Думы М.В. Родзянко, перед которым «держался заискивающе». Осведомившись у него, «чего он и Дума желает», Б.В. Штюрмер заверил собеседника, что «всячески будет стремиться работать вместе и идти навстречу ее желаниям».

Премьер и министры

Готовность премьера к этому компромиссу проявилась 22 января, на первом заседании правительства с участием Б.В. Штюрмера. В ходе обсуждения «вопроса о созыве Думы»

и «длительности и объеме» ее занятий премьер заявил: «Мое сомнение: статья 31 Положения о Государственном совете и Думе — 7 пунктов ведения, но нет указаний о возможности организовать занятия одним пунктом ». Глава правительства напомнил о точном смысле статьи 31 Учреждения Думы. Тем самым он подверг сомнению взгляды своего предшественника.

Фёдор Николаевич Глинка (1786—1880) который хотел ограничить деятельность нижней палаты лишь «одним пунктом», т.е. рассмотрением бюджета.

Высказываясь о проекте И.Л. Горемыкина, Б.В. Штюрмер выразил убеждение, что «правительство, следуя предложенному образу действия, подорвет свою власть, и направил прения по этому пути». Премьера поддержали два дуалиста (министр внутренних дел А.Н. Хвостов и обер-прокурор Синода А.Н. Волжин) и шесть членов прогрессивной группы, в которую входили сторонники оппозиции (министры морской — адмирал И.К. Григорович, народного просвещения — П.Н. Игнатьев, земледелия — А.Н. Наумов, военный — генерал А.А. Поливанов и иностранных дел — С.Д. Сазонов, а также государственный контролер П.А. Харитонов).

Б.В. Штюрмер и присоединившиеся к нему министры «полагали предпочтительным издать немедленно указ о возобновлении занятий законодательных учреждений с 22 февраля 1916 г. и вступить в переговоры с представителями этих учреждений об установлении общих взглядов с правительством на задачи предстоящей сессии». От позиции, занятой премьером, члены прогрессивной группы были в восторге. Военный министр А.А. Поливанов даже воскликнул: «Теперь у нас покончено с разногласиями».

На заседании 22 января выявился тот сегмент политического спектра, который занимал правительственный либерализм, как целое, в это время. Министр путей сообщения А.Ф. Трепов мотивировал невозможность назначения М.А. Искрицкого на пост попечителя Петроградского учебного округа тем, что его «убеждения не вполне совпадают с правительственными», поскольку он — «левый октябрист». Таким образом, в 1916г., как и при П. А. Столыпине, правительство, будучи в центре, соотносило себя, прежде всего, с правыми октябристами. Они составляли в 4-й Думе костяк Фракции центра.

Центральное место правительственного либерализма в Политическом спектре предопределило благожелательное отношение Б.В. Штюрмера к Думе, проявлявшееся даже в мелочах. По наследству от И.Л. Горемыкина Б.В. Штюрмеру перешел бланковый указ о роспуске Думы. Собираясь ехать к императору со своим первым докладом, премьер не повез этот указ. На вопрос начальника Канцелярии Совета министров И.Н. Лодыженского о причине такого поступка Б.В. Штюрмер ответил: «Это я просто из суеверия делаю, чтобы не начинать доклада с такого указа». Б.В. Штюрмер не лукавил. Согласно его всеподданнейшей записке от 23 января, в этот день он представил Николаю проекты только двух указов — о возобновлении занятий Думы и Государственного совета.

Умеренно-дуалистическая позиция Б.В. Штюрмера способствовала усилению влияния прогрессивной группы, филиала оппозиции в кабинете, на течение правительственной политики. Весьма рельефно это сказывалось тогда, когда возникал вопрос о применении 87-й статьи Основных законов, дававшей кабинету право, в случае перерыва в работе Думы, издавать меры законодательного характера, с тем, чтобы впоследствии они поступали на ее рассмотрение. Данная статья, которой при проведении реформ активно пользовался еще П.А. Столыпин, вызывала неприятие руководителей Прогрессивного блока и министров-оппозиционеров. «Наша группа не любила 87 статью, — вспоминал министр народного просвещения граф П.Н. Игнатьев. — Мы всегда высказывались против и только в крайних случаях прибегали к ней, только тогда, когда трудно было иначе поступить. Техника законодательства настолько была затяжная, что мы иногда шли на 87 статью по совершенно бесспорным вопросам».

В начале февраля, после вспышки забастовочного движения в Петрограде, министр торговли и промышленности князь В.Н. Шаховской и товарищ министра внутренних дел СП. Белецкий доложили кабинету составленный ими «подробный проект взаимоотношений властей, имеющих касательство к наблюдению за правильным течением работ на заводах и фабриках». Эти правила, сводившиеся к введению примирительных камер, Совет министров немедленно «преподал к руководству».

Выступая в Думе 22 марта, В.Н. Шаховской нашел «весьма желательным немедленное упорядочение примирительного производства на отдельных предприятиях». «В этом отношении, — заявил В.Н. Шаховской, — казалось бы возможным ввести существенные улучшения путем введения на заводах и фабриках старост, положение о которых подлежит переработке и изменению в законодательном порядке».

Декларация Б.В. Штюрмера

Самым веским доказательством существования у премьера стремления к достижению компромисса с оппозицией на базе сохранения дуалистической системы стала правительственная декларация. Подготавливая ее, Б.В. Штюрмер был готов на авансы Думе, даже не будучи твердо уверен в том, что она их оценит.

Начальник Канцелярии Совета министров И.Н. Лодыженский вспоминал, что «когда в думских кругах возникли слухи о деловой сессии», «тут и появилась правительственная декларация Штюрмера с целым ворохом законопроектов, которые тогда в Министерстве внутренних дел и готовы не были, но обещания были даны. Вступит Дума на этот путь законодательной творческой работы или не вступит, этого никто не знал». В составлении проекта декларации, помимо Б.В. Штюрмера, участвовали И.Я. Гурлянд и И.Н. Лодыженский.

Проект понравился премьеру «своим либеральным тоном». Конечно, стремление Б.В. Штюрмера к компромиссу с оппозицией не было беспредельным. Он хотел не капитуляции правительства, а именно компромисса, предпосылка которого — обоюдное самоограничение сторон. Накануне открытия Думы премьер заявил М.В. Родзянко, что «правительство готово пойти на уступку Блоку при условии, что Блок сам готов также пойти на компромиссы».

Либеральная декларация выражала взгляды не только Б.В. Штюрмера, но и царя. Подобного рода программные документы представлялись на его утверждение. Одобрение Николаем декларации свидетельствовало о его стремлении к соглашению с Прогрессивным блоком. О том же говорило и посещение царем Думы, состоявшееся 9 февраля, в день открытия думской сессии.